Не помню точно слов нобелевского лауреата Альбера Камю, но смысл их таков: пошли, дескать, господи, мне великие трудности, можешь даже послать болезни мне и моим ближним, но не приведи, боже, жить в «интересную эпоху»...

Что там, за «красной чертой»?

Мы живем в интересную эпоху. Вот только с чем и какими мы из нее выйдем?

Я принадлежу к поколению, у которого отцы воевали в гражданскую, а потом ушли на Отечественную. До сорок первого мы играли в «красных» и «белых», после сорок пятого — в «наших» и «немцев». Во время войны в войну не играли: в ней жили.

Впечатления детства: воскресная тревога в военном городке. Пальцы матери, судорожно вцепившиеся в отцову портупею. Открытка с фронта — первая, адресованная лично мне. Она и сейчас у меня. Выцвела, карандаш стерся, не знал бы наизусть — и не прочитать. Эвакуация в Свердловск, в соседнем доме — госпиталь. В госпитале на крючке, вбитом пониже других, мой белый халатик и шапочка. Наверное, для раненых я был живым осколочком домашнего тепла. «Персональным» халатиком я невероятно гордился. Да что греха таить, и сейчас горжусь.

Всех раненых помню в лицо. Имена, фамилии забыл, а лица помню.

Только вот застят нынче глаза иные образы. Все настойчивей в художественной литературе, в изобразительном искусстве, а прежде всего — в публицистике солдаты Великой Отечественной предстают в виде безликой массы, которую гнали в бой заградотрядовские пулеметы. Другая сторона того же процесса: на плечи военного поколения сваливаются все просчеты и преступления сталинщины. Недавно прочитал в письме фронтовика, как бросили ему в спину такую фразу: «Сами со своим Сталиным заварили войну, а теперь привилегий ищете?»

Но ведь я же видел их — ночные очереди добровольцев в военкоматы. Мы всем Свердловском провожали бойцов Уральского добровольческого корпуса. Добровольческого! И бригаду морской пехоты — тоже добровольческую. Замыкал строй бригады, может, санбат, может, батальон связи, только шли одни девчата. Их что, тоже кто-то гнал неволей?

А на поле Куликово? А на Бородино? А кто бабу Василису поднял на француза, поставил во главе односельчан в 1812 году?

Но ходит-гуляет пошленький анекдотец о том, что и подвига Сусанина-то не было. Заблудился, мол, мужик по-настоящему, за то и смерть принял.

Люди, мы сами-то, часом, не заблудились?

Однажды мать пришла с ночной смены, собрала меня, повязала поверх пальто шерстяным платком: идем!

— Куда ты его,— запричитала бабушка,— мороз лютый, а там очередь!
— Идем,— повторила мать.— Своей рукой пусть отдаст — детская рука легкая!

Она никогда не была религиозной, но, видимо, по аналогии с тем, что молитва ребенка быстрее доходит до бога, захотела, чтобы ее немногочисленные украшения, доставшиеся еще в приданое, — перстенек с аметистом, сережки, обручальное кольцо да медальон на тонкой цепочке — в Фонд обороны сдал я. Вообще-то на них можно было выменять еду, голодно было до конца сорок третьего, пока не стали лучше отоваривать карточки, есть хотелось постоянно.

Но ведь был — фронт.

Разве мог народ, если он был безлик и запуган, создать такие шедевры, которые и сегодня остаются в числе вершинных достижений в мировой системе культурных ценностей: песню А. В. Александрова «Священная война», 7-ю Ленинградскую симфонию Д. Шостаковича, плакат И. Тоидзе «Родина-мать зовет!», поэму А. Твардовского «Василий Теркин», рассказ А. Толстого «Русский характер»?

Сражающееся искусство сражающегося народа, оно не могло лгать.

Пришло время, когда многое переоценивается. До сих пор я любовно лелею читаных-перечитаных «Знаменосцев» О. Гончара, «Звезду» Э. Казакевича, по-прежнему верю симоновским «Дням и ночам». Но с болью смотрю на «Молодую гвардию» А. Фадеева: разумом понимаю все, в том числе правоту многих ее критиков, а сердцем... Мы ведь клялись их именами.

Сейчас в ходу такая версия: а что они сделали? Что сделала Зоя Космодемьянская? На одном из митингов услышал: стоило ли идти на крест Юрию Смирнову, если все, что от него хотели узнать, записано в красноармейской книжке. А Матросов, оказывается, всего лишь жертва неумелого ведения боя командиром.

Что они сделали?

А то, что, смертию смерть поправ, подняли имя человеческое на высоту подвига, на высоту святого мученичества. Жора Арутюнянц, Марите Мельникайте, Вера Хоружая — это же имена детей твоих. Родина. Они не предали тебя. Неужто ты отдашь их сегодня на поругание, худшее, чем костер, на который взошла Орлеанская дева?

Но ведь он же не приснился нам, памятник в эстонском местечке Каутла, памятник фашистским диверсантам, убийцам эстонских коммунистов и красноармейцев. Равно как и осанна, которую поют нынче «лесным братьям» — с государственной трибуны!

Память — категория нравственная. В нашу «интересную эпоху» она стала категорией политической.

Не на этой ли именно линии и находится апология предательства, представшая перед нами повестью Д. Гранина «Зубр»? Как известно, в 1988—1989 годах Главная военная прокуратура провела дополнительное расследование по делу Н. Тимофеева-Ресовского, осужденного в 1946 году за измену Родине. Вывод: «проведение исследований, связанных с совершенствованием военной мощи фашистской Германии, ведущей тотальную войну против Советского Союза». Вывод из 10 томов дополнительного расследования: в сорок шестом был всего один том.

Эту личность нам прочат в национальные герои? Этим именем хотят заменить имена героев Бреста и Сталинграда?

И не такая ли «переориентация» приводит к тому, что на 45-м году после Победы по улицам наших городов ходят фашисты? Это невероятное словосочетание: советский фашист. Еще более невероятно: советский фашист в Ленинграде. Там, где невская волна омывает борта «Авроры», там, где стоит вечный плач над Пискаревским кладбищем. «Никто не забыт, ничто не забыто», Ничто не забыто?

Мне стыдно перед тобой, Таня Савичева, моя ленинградская сверстница. Я помню, как впервые читал в музее строки твоего дневника: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня». Я помню, как мучительно трясся подбородок, как прятал я зареванные глаза, а деликатные ленинградцы обходили меня, понимая, что парни не любят, когда видят их слезы. Стыдно мне. Таня, что на нашей земле возникла паучья тень свастики — своей, доморощенной. Прости...

Но эти пока еще нелегалы. Зато с нынешнего года в стране в открытую действует Союз сионистов. Союз сионистов — в стране, голосовавшей за принятие резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 3379, в которой впрямую сказано, что «сионизм представляет собой угрозу международному миру и безопасности и форму расизма и расовой дискриминации». В стране, где расизм запрещен Основным Законом...

Я рос в армейской — интернациональной среде. Для меня в равной степени неприемлемы ни проповеди о «богоизбранной» нации, ни лозунги современных «охотнорядцев». И решительно не согласен, со сторонниками видеть в организации национальных культурных обществ, центров по изучению родного языка, своих театров, ансамблей, литературных объединений для тех, кто живет вне пределов национальных территорий, или не имеет их, стремление к какой-то «самоизоляции». Однако нельзя не замечать и того, что в стране есть люди, присвоившие себе исключительное право говорить и действовать от имени всего своего народа, а среди них и те, кто пытается поставить знак равенства между антисионизмом и антисемитизмом.

И не от того ли при первом же посещении СССР делегацией организации «Б’най Б’рит» в ее «пакете», предложенном советским официальным лицам к рассмотрению, оказалось требование о «роспуске Еврейского антисионистского комитета» — так на их манер именуется Антисионистский комитет советской общественности. Распустить — и баста!

За державу, как говорится, обидно: не привыкли мы как-то, чтобы разговаривали с нами в таком тоне.

А впрочем, не сама ли она это позволяет? С трибуны Съездов народных депутатов и Верховного Совета СССР в ее адрес таких мы слов наслышались, что, буде произнесены они в ином месте, человека в милицию бы отвели за безобразное поведение. «Социал-национализм», «социал-империализм», «социал-шовинизм», «колонизаторы» — продолжать дальше? Как-то увидел вырезку из грузинской газеты: трехглавый дракон, одна голова — Гитлер, другая — Сталин, средняя — Горбачев. Это у нас называется — «плюрализм» (сначала был «социалистический плюрализм», потом слово «социалистический» где-то потерялось). Советский флаг сжигается под свист и улюлюканье, как и мундир советского солдата. Зато взвиваются на флагштоках стяги, под которыми воевали пособники фашистов, националистические бандиты.

У отца был младший брат, такой молодой, что мы его и дядей-то не называли: Павлик. За два года войны, начав красноармейцем, он стал капитаном. Как Павел погиб, я узнал много лет спустя после Победы. Разведгруппа попала в руки бандеровцев. От ребят остались четыре корыта, полные мелко нарубленных кусков тел, сверху — стопы ног, кисти рук и головы. В одной из них бывший отцов сослуживец, знакомый и с его братьями, опознал голову Павлика.

Люди добрые, плюралисты вы наши, научите меня, грешного, как же мне теперь относиться к «жовто-блакитному прапору» и «трезубам», перекочевавшим в наши дни с бандеровских «мазепинок»? Нас пытаются «утешить» исторической памятью, но кровоточит-то память ближняя!

Выступая с печально известным интервью в шведской газете «Свенска дагбладет», эстонский профессор, народный депутат СССР Т. Маде рассказал о том, каким он представляет себе русский народ. У него «мазохистский склад характера», и «даже в любви проявляется агрессивность, насилие. После изнасилования женщин приходит любовь и наслаждение». «Я никак не могу, — жалуется профессор, — заставить (!) их понять, что Эстония принадлежит эстонцам, которые поэтому должны иметь право решающего голоса. Всех остальных надо рассматривать как имеющих право совещательного голоса».

А недавно со страниц выпущенной финским издательством «Кирьяюхтюмя» книги «Империя на распутье» («империя», по Т. Маде, это, естественно, Россия) к этим инсинуациям добавились такие определения русских: «мешочники», люди, «которые готовы только брать», народ, потерявший «свои естественные черты». В специальной главе профессор отводит душу по поводу наших Вооруженных Сил: «В Советской Армии пышно расцветает азиатско-сталинское рабское мышление». Что ж, свою линию народный депутат СССР ведет достаточно последовательно.

Да, но ведь меня, славянина, уже однажды объявляли второсортным человеком, неполноценной расой...

Только вот беда: если бы профессор Маде оскорбил лично меня, я бы мог дать ему, скажем так, — ответ. А вот целый народ оскорблять можно безнаказанно. Тем более что сей господин пользуется правом парламентского иммунитета. Широко, надо сказать, пользуется. И не он один.

Но подобные настроения не существуют сами по себе: вольно или невольно, но нападки на Россию, ее историю и культуру начинают смыкаться с отрицанием социалистических ценностей. Мы сталкивались с подобным явлением не раз и не два. И вовсе не «пережимал» писатель В. Белов, когда на заседании Верховного Совета говорил: «Похоже на то, что некоторые депутаты не допускают никакой иной демократии, кроме как по американскому образцу. Мы уже выработали на сессии синдром заимствования, подражания, преклонения перед всем иностранным, что называлось в русском народе «чужебесием».

А ведь не мешало бы нам прислушаться в этом случае к тем же разумным американцам, не раз предупреждавшим: не лезьте в западный опыт очертя голову, у нас иные условия, иные традиции, иной социальный строй, наконец, и не так уж все у нас блестяще. Нет, неймется кое-кому, не разобравшись с проблемами собственными, добавить к ним немалую толику заимствованных.

«Чужебесие» захлестнуло нас так, что скоро своего языка не упомним, так и будут звучать «консенсусы», «альтернативы», «социумы»... Если мы с болью говорим о процессе «раскрестьянивания», то неужто не видим, какие обороты раскрутил маховик раскультуривания народа, какое наступление ведется на его нравственность?

Проститутки соперничают в популярности с кинозвездами, по страницам печати прокатывается мощная волна защиты гомосексуалистов. Комсомол активнейшим образом включился в перестройку общественного сознания молодежи — и добился блистательных успехов: из него выходят целые организации, зато процветают видеосалоны, где «кажут» фильмы, хотя и предназначенные для «комсомольского» возраста, но отнюдь не совместимые с идеалами, защитником и распространителем которых и призван быть Коммунистический (!) союз молодежи.

В самые тяжкие годы страна создавала и пела песни. Они были для людей и знаменем, и спасательным кругом. Их слова переписывали, посылали домой во фронтовых «треугольниках». Сегодня у нас нет массовой песни. Ее заменила нам «роковая» опухоль. Эмиль Гилельс с гордостью показывал мне фотоснимок: пианино на открытой полуторке, сам он в пальто и перчатках со срезанными кончиками пальцев, а вокруг бойцы в заиндевевших шинелях и полушубках. В блокадном Ленинграде премьера 7-й симфонии транслировалась по радио в окопы, а снаряды, выдававшиеся артиллеристам по счету, в тот день были потрачены на контрбатарейный удар, чтобы фашисты не сорвали концерт.

Впрочем, все это известно.

Неизвестно другое, по чьей злой воле искусство наше отдано на хозрасчет, перестало быть делом государственной важности. Почему не стали нам нужны Чайковский, Глинка, Штраус и Бетховен. Как мы дошли до того, что талантливые музыканты покидают страну — не по политическим мотивам, а потому, что талант их оказывается невостребованным.

Зато наши границы широко распахнуты для маскульта всех родов, видов и оттенков. Изо, театр, музыка, кино — все трещит под его слоновьим шагом. Кстати, сами-то американцы, французы, немцы и т. д. предпочитают слушать Спивакова, Третьякова, Светланова.

Раскультуривание — причина многих бед страны. Схема проста до примитива. Культура народов не выдерживает борьбы с импортом маскульта. Но кто его импортирует и распространяет? Чиновники из Москвы. А Москва — столица СССР, но она — и столица России. Вот вам и готов еще один миф о «русской экспансии» — на этот раз в области культуры.

Страну раздирают национальные противоречия. Но и тут во многом причина — тотальное раскультуривание. Не станет культурный человек поливать грязью целый народ, как это делает профессор Маде. Не поднимет культурный человек руку на соседа только потому, что у него другая национальность, другое вероисповедание. А вандал поднимет. Вандализм становится знамением времени. Такие времена на Руси назывались смутными.

И после них всегда приходили чужаки. Кто с мошной, а кто — и с мечом.

Я родился в гарнизоне. Четверть века отдал военной журналистике. Надеюсь, что и в последний путь проводят меня люди в армейской форме. «Несокрушимая и легендарная...»

Но легенды долго складываются, да быстро, как выяснилось, развенчиваются. Нынче батьку Махно мальчишки знают лучше, чем Щорса или Лазо. Командиры и политработники руками разводят: нам что, на Чонкине солдат воспитывать?

Алесь Адамович на весь мир патетически восклицает: «Отвоевались!» Выступивший в защиту товарищей по оружию, офицеров-«афганцев», обвиненных в братоубийстве, Сергей Червонопиский подвергается травле в печати, по телевидению, даже в поэтических экзерсисах своего же собрата по Верховному Совету. Боевики в Закавказье вербуют в свои ряды дезертиров. В Прибалтике на правительственном уровне делается все, чтобы сорвать призыв в армию и на флот. Это явления одного порядка.

А тут и «Комсомольская правда» зловеще предупредила читателей — офицеры ропщут и, дескать, имейте в виду: от шахтеров армия отличается тем, что у нее есть оружие. Вооруженные Силы пытаются, уже не впервые, представить некоей «антиперестроечной», силой, готовой на любые крайности.

И справедливо говорили участники Всеармейского Офицерского собрания о том, что нагнетание антиармейских настроений, попытки вбить клин между армией и народом — это дело рук тех, кому не по нутру четкая позиция армейских коммунистов, преданность армии Советской власти — в том виде, какой представлял эту власть В. И. Ленин.

Кстати, может, и стоит нам, учитывая, из чьего стана идет атака на армию, вместо принятого сегодня абстрактно-казенного «Служу Советскому Союзу!» восстановить прежний, красноармейский ответ; «Служу трудовому народу!»? Так оно нынче точнее.

И пусть это будет напоминанием тем, кто пытается разоружить (не довести вооружения до уровня разумной достаточности, а именно разоружить) страну: армия наша была, есть и останется армией народа.

* * *

Есть такое понятие: энтропия. Мера неопределенности ситуации, мера внутренней неупорядоченности процесса. Мне кажется, что сегодня наше государство находится в состоянии все возрастающей энтропии: мы чрезвычайно близко подошли к черте, которая на приборах отмечается «красной маркой».

За этой чертой — разрушение целостности СССР, разрушение целостности партии. И события последнего времени показывают, что страшный этот процесс уже начался, становится реальностью наших дней.

Народ принял перестройку, народ поддержал ее, народ активно участвует в ней. Но он принял ее как силу созидательную, конструктивную, как возможность, очистившись от накипи и ржавчины, идти вперед.

Позиция деструктивная, которая определяется поговоркой «ломать — не делать, душа не болит»,— позиция антинародная. Сейчас вся страна смотрит на своих народных депутатов, на своего Президента — высшую власть в СССР. Взвешенности решений, глубоко понятой ответственности, решительного поворота в будущее, ибо — хватит, нельзя больше пытаться идти вперед с головой, повернутой назад, — вот чего ждут от них люди.

Да, мы живем в интересную эпоху. Но мы сами ее создали. И вершиться она должна в наших общих интересах

Э. Михайлов
Апрель 1990 г.