Предлагаем вашему вниманию почти неизвестное интервью И.Ф. Стаднюка, сделанное им за год до смерти… Прошло более 30 лет и мы теперь может ответить на многие те вопросы, на которые он не находил ответа… об этом в конце.

Исповедь без покаяния

— Литературы вне политики не существует. Это закономерно и естественно, потому что у каждого писателя есть свои взгляды на пройденные им дороги, на определенные периоды и представляющие их личности, — начал нашу беседу известный московский писатель Иван Фотиевич Стаднюк: ветеран войны, орденоносец (9 орденов), почетный гражданин города Смоленска — Однако давайте не говорить о политике. Она уже утомила всех.

— Хорошо. Но, Иван Фотиевич, это будет достаточно сложно. Ведь многие и у нас, в России, и там, на Западе, критикуют ваши произведения отнюдь не за художественные недостатки.

— Меня обвиняют в том, что я имею свою точку зрения на войну и роль Сталина в ней. Верно! В моем понимании история не должна унижать себя до того, чтобы служить инструментом борьбы в современных злопамятствах и вражде.

Родился я в селе, на Украине, был свидетелем безобразной коллективизации. Видел и сам перенес страшный голод. Если бы старший брат в то время не забрал меня в Чернигов — не выжил бы. Был свидетелем чудовищных репрессий. До сих пор не могу объяснить, зачем потребовалось репрессировать в моем селе каждого восьмого крестьянина. Причем многих расстреляли. Эта участь постигла самых авторитетных односельчан, умелых хозяев, опытных земледельцев. Словом, довоенного Сталина я не приемлю, хотя долго не понимал, что все это связано с именем Сталина...

Чтобы изменить умы, надо сначала изменить сердца. На фронте мы верили Сталину, как Богу. Все, что он говорил в своих речах и приказах, что изучал я до войны в военно-политическом училище, мне казалось разумным и справедливым. Но когда грянул XX съезд той партии, к которой мы принадлежали, когда прозвучали разоблачительные слова Хрущева, мы ощутили себя с раздвоенной душой, начали казаться себе ничтожными и не способными определить свое настоящее. Первый позыв сердца: негодование по поводу всего, что творилось при нас — в 30-е годы и чего мы не понимали. Невозможно заглушить душевную боль, вызванную осмыслением судеб миллионов, прошедших через репрессии, лагеря или отдавших жизни по ложным обвинениям. Каждый мысленно ставил себя на место тех, кто испытывал муки безвинно отверженных.

А если б я был на их месте?! Выйдя в июле 1941 года из окружения, я мог быть сослан в Сибирь для проверки лояльности. Что бы я там чувствовал? Во что бы вылился мой протест? К счастью, не случилось такой беды.

И вот война позади. Мы торжествовали, славили армию, славили Сталина, преклоняясь перед ним, как главным вершителем судьбы народов, избавителем человечества от фашизма. И вдруг — прозрение!

Что же случилось потом? Я запомнил, как, будучи редактором военного издательства, неукоснительно следовал указаниям свыше. Но постепенно в сознание начало вторгаться недоумение: начальство требовало, чтоб в батальных сценах не было боевого клича «За Родину, за Сталина!». Затем стали вытравляться из книг документальные описания того, как Сталин руководил фронтами, назначал полководцев, наркомов, управлял воюющей страной, боролся за создание антигитлеровской коалиции, превращал наших бывших врагов в союзников. Оставлялись же только его просчеты, ошибки. Начала вторгаться неправда. Позвольте, спрашивал я себя, но ведь истреблять правду — это грех Божий. Кому надо, чтобы литература, военная наука доказывали вопреки правде, будто действиями советских войск, одерживавших победы, пусть и с тяжелыми потерями, руководил идиот, ничего не смысливший в военной стратегии и оперативном искусстве?

Но вернемся в те времена, когда нас, особенно фронтовиков, охватила раздвоенность чувств, когда о минувшей войне и ее верховном руководстве стали утверждаться оскорбительные концепции... Я начал пытливо всматриваться в лица людей, наиболее рьяно, печатно или устно, утверждавших заведомую несправедливость, стал интересоваться, кто они и чем занимались во время фашистского нашествия. И стало ясно: в большинстве это личности непричастные или мало причастные к войне. Одни отирались в войсковых тылах, госпиталях по случайным ранениям или вовсе не были на фронте. А другие таили свои давние, пусть и справедливые, обиды на советскую власть за боль, причиненную их родным и близким в 30-е годы. Многие хотели любой ценой усидеть в своих креслах и завоевать перспективы на дальнейшее продвижение вверх по служебной лестнице. Таких немало и сейчас.

Чем больше ширилась неправда о Сталине, тем яростнее звучал мой внутренний протест. Когда начал писать книги о войне, вторгся в глубины архивных документов, стал встречаться с маршалами, генералами и министрами, которыми руководил во время войны Сталин, пришел к убеждению: кому-то и зачем-то нужна неправда, кто-то хочет доказать, что наша победа над фашизмом была достигнута недостойной ценой. Да и вообще, нужна ли была Победа?

Я уже слышу вопли, осуждающие и поносящие, обвиняющие в том, в чем при желании всегда можно обвинить человека, чьи убеждения оскорбляют слух и сердце жаждущих только ниспровержения. Я — старый солдат, глядевший много раз смерти в глаза. Лгать не могу. Долг художника велит разобраться, почему я так верил Сталину и не ошибался ли, тем более что после войны имел возможность многое узнать.

Наши чувства на войне не были эфемерными, они рождены и предвоенной жизнью, и войной. Когда мне с разрешения Секретариата ЦК КПСС позволили поработать в кремлевском архиве Сталина, я понял, что утверждения, будто в первые несколько дней войны он струсил и устранился от руководства армией и государством, беспочвенны.

— А как же воспоминания очевидцев, что, когда члены Политбюро поехали на кунцевскую дачу, Сталин испугался, подумав, что его хотят арестовать?..

— Мне лично свидетельствовали Молотов, Шахурин (бывший нарком авиационной промышленности), охранники: Сталин на кунцевскую дачу не ездил до 29 июня (тогда он узнал, что немцы заняли Минск, и жестоко разругался с высшим военным руководством). Когда я работал над романом «Война», судьба свела меня с бывшим наркомом иностранных дел Молотовым. Встречался я с ним часто, в течение двадцати лет. Молотов также рассказывал, как началась война. К сожалению, те версии, в которые я верил, оказались неправильными. В частности — рассказ Жукова о том, как он позвонил в Кунцево, чтобы сообщить Сталину о начале агрессии, а охрана не хотела будить вождя и Жуков якобы с большим трудом уговорил начальника охраны разбудить Сталина... Молотов же утверждал, что в начале третьего ночи позвонил немецкий посол граф Шуленбург и сообщил, что ему необходимо срочно вручить важный правительственный документ. Молотов разбудил Сталина и сказал: «Коба, Шуленбург идет ко мне в наркомат с меморандумом об объявлении войны». Принять меморандум немедленно означало признать, что Германия напала на нас не внезапно, не по-бандитски, а — как того требует международное право — объявила войну и только потом начала вторжение. Сталин приказал принять посла только после того, как военные сообщат о вторжении, сам же сразу поехал в Кремль, вызвав туда членов Политбюро. Молотов вот как объясняет ошибочность версии Жукова. После того как Сталин уехал в Кремль, Жуков, получив донесение о нападении, позвонил на дачу. Но дежурный офицер не имел права сообщать, что Сталин куда-то уехал. Жуков положил трубку, и ему тут же позвонил Сталин. Жуков, конечно, не спрашивал Генсека, откуда тот звонит, и у него создалось впечатление, что Сталин еще в Кунцеве.

Об этом и о многом другом я подробно написал в документальной повести «Исповедь сталиниста». Сначала она называлась «Исповедь без покаяния», но, поскольку продолжаются нападки на меня со стороны моих непримиримых оппонентов, назвал именно так, бросив этим им вызов.

— Ни минуты не сомневаюсь в вашей гражданской смелости...

— Когда читатель прочтет мою книгу — поймет, что никакой пропаганды сталинизма в ней нет. Есть только моя вера в то, что Сталин как председатель ГКО во время войны сыграл выдающуюся роль. Если бы, например, он 16 октября 1941 года, когда немцы приблизились вплотную к Москве и в столице началась паника, переехал в Куйбышев (как решили члены Политбюро), Москва бы пала. К этому было все подготовлено: заминированы мосты, множество других объектов. Дача в Кунцеве без его ведома тоже была заминирована, а мебель погружена в железнодорожный эшелон, приготовленный для Верховного.

— Неужели в то время кто-нибудь решился бы без ведома Сталина приготовить эшелон, погрузить туда его мебель?

— На это решился Каганович. У меня есть фамилии конкретных исполнителей. Когда Хрущев зашел в кремлевскую квартиру Сталина, чтобы сообщить ему решение Политбюро о переезде, тот его выгнал с руганью. Большие неприятности имел и Каганович. Сталин уехал не в Куйбышев, а на дачу. Поскольку дача была заминирована, он ночевал в подсобном помещении.

В своих оценках Сталина я еще исхожу и из того, что он умел ценить достоинства, военные качества, соответствие воли силе ума полководцев. Поверил в полководческую гениальность Жукова — поручал ему самые ответственные поручения. То же самое — с Василевским, обладавшим великими военно-мыслительными способностями и решительностью.

Недавно показали американский фильм о нашей войне. На экране вижу одно, а закадровый голос убеждает зрителя в другом. Вижу огромные толпы людей, которые с молитвенным выражением, одухотворенными лицами слушают речь Сталина — это же не скопище идиотов, это народ. Значит — вера была! Почему? Чем она вызвана? Или — показывают похороны Сталина, миллионы людей... Надо же найти слова, чтобы объяснить состояние людей, причины их потрясения, истоки их тогдашних чувств. Разоблачая Сталина и его приспешников, кинематографисты заодно унижали наш народ, издевались над его многострадальной историей.

— Да, но после войны опять борьба с собственным народом — народом-победителем, теперь уже под лозунгом «борьбы с космополитизмом»...

— Вероятно, были какие-то глубинные политические причины. Я в свое время спрашивал Молотова, как он, будучи членом Политбюро, позволил, чтобы арестовали его жену — Полину Семеновну Жемчужину. Отсидела она до самой смерти Сталина — четыре года (год в тюрьме, три в лагерях), только за то, как я узнал позже, что дружила с послом Израиля Голдой Меир, общалась с работниками еврейского антифашистского комитета, возглавляемого С.А. Лозовским, поддерживала хорошие отношения с актером С.М. Михоэлсом. Больше ничего за ней не было. «Но дело было сделано на нее — не подкопаешься. Чекисты постарались», — сказал Молотов.

Полагаю, что «борьбу с космополитизмом» раскачали некие националистические силы на антисемитской основе. Они внушали вождю, что комитет осуществлял связь с американскими монополиями, а Сталину в этом виделась какая-то опасность. Берия и его подручный Рюмин тут сыграли колоссальную роль. Был нанесен сильный удар по научной и творческой интеллигенции. Особенно трагически прозвучало в стране «дело врачей» — истинно бериевская работа. Берия начал с того, что посадил академика Виноградова, бывшего 20 лет личным врачом Сталина. Сталин был удивлен и растерян! А чтобы доказать виновность Виноградова, арестовали еще группу самых знаменитых врачей, в большинстве — еврейской национальности. Им вменялось в вину укорочение жизни Жданова, Димитрова, Щербакова.

«Охота на ведьм» началась тогда и в армии... Многих увольняли в гражданку вообще без всяких мотивировок — достаточно было иметь еврейскую фамилию.

Я тогда работал в Москве, инспектором отдела печати политуправления Сухопутных войск. Нас в одном кабинете сидело шесть инспекторов, и я время от времени звонил по телефону своим фронтовым друзьям-журналистам: «Привет, Семен Давидович...» — «Здравствуй, Нафанаил Николаевич...»

Однажды получаю от брата письмо. В нем он сообщает, что по селу ходит слух, будто меня посадили за то, что я украл у маршала Буденного лошадь. Меня хватил истеричный приступ смеха: где бы я ее держал, живя в коммунальной квартире?.. Стал читать дальше, и мне уже стало не до смеха.

«Что ты там натворил в той Москве?.. Неужели тебе понадобилась лошадь? — спрашивал брат.— Мне проходу люди не дают!..»

Оказалось, что в нашу Кордышивку приезжал из Москвы какой-то полковник и вместе с районным начальником НКВД вызывал в сельсовет моих родственников, соседей и выспрашивал, кто я по происхождению, кто по национальности мои родители, где похоронены?..

Я хорошо знаю сельские нравы. Такая проверка вызвала среди земляков всякие толки, догадки... Я буквально ворвался в кабинет начальника Политуправления генерал-лейтенанта С.Ф. Галаджева. Бросил ему на стол письмо и только смог выговорить:

— Что все это значит?! — меня душили слезы. — Это же фашизм!

Написанное по-украински Галаджев прочитать не смог. В его кабинете как раз находился на приеме незнакомый мне генерал-майор.

— Я знаю украинский. Давайте переведу, — предложил он и, взяв письмо, начал читать.

Взглянув на Галаджева, увидел, как он побагровел, лоб его покрылся испариной, а темные глаза, казалось, еще больше потемнели. Я хрипло подытожил прочитанное:

— Когда на фронте мне приказывали поднимать бойцов в атаку, никто не интересовался, кто я по национальности!.. А теперь в моем селе черт-те что обо мне думают!

Галаджев окаменело сидел с опущенными глазами. Я вопросительно посмотрел на генерала, еще державшего в руке письмо моего брата. И вдруг меня осенило: ведь генерал был по национальности еврей, о чем явственно свидетельствовали черты его лица.

В это время зазвонил один из телефонов. Галаджев будто не слышал звонка. А сидевший у приставного стола генерал-майор тихо спросил:

— Меня, значит, выдворяют из армии по этим же мотивам?

Телефон не утихал, и Галаджев взял трубку:

— Слушаю... Да, генерал у меня... Нет! Я категорически против его увольнения в запас! — и сердито бросил трубку. Затем обратился ко мне:
— Оформляйте, товарищ Стаднюк, на десять дней внеочередной отпуск, берите жену и в офицерской форме, при орденах, появитесь в родном селе, пображничайте. Пусть люди увидят, что с вами ничего не случилось.

— Ну хорошо. Вернемся к началу войны. Почему же Сталин игнорировал сигналы наших разведчиков о предстоящем нападении? Ведь они не то что день — час указывали.

— В 1941 году Сталин получил 14 донесений, где точно сообщали о войне. У нас полагали, что некоторые разведчики были «двойниками», предателями. И учитывали, что было много ложных сообщений о сроках нападения немцев на Францию! На Англию — тоже. Но главное, вероятно, то, что Сталин очень верил Гитлеру.

Молотов признался, что он и понятия не имел о существовании Зорге и его донесениях. И добавил: «А знал ли Сталин — не знаю».

— Вы хотите сказать, что донесения наших разведчиков не доходили до Сталина, Молотова?

— Не совсем так. Когда начальник Главного разведывательного управления генерал Ф.И. Голиков получил подробную информацию о плане «Барбаросса», то передал ее Сталину с выводами: «Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценить как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».

«...Сведения являются ложными...» — заключил нарком Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов, когда к нему поступило донесение военно-морского атташе в Берлине капитана 1-го ранга Воронцова.

Посол СССР в Германии Деканозов тоже докладывал в Москву, что угроза нападения отсутствует.

— И еще один вопрос. Вы человек, умудренный жизнью. Как считаете, была ли Октябрьская революция исторической необходимостью?

— Отвечать на этот вопрос мне, выходцу из крестьян-середняков, равносильно, что забивать тарелкой гвозди. Конечно, не будь революции, я вряд ли стал офицером, тем более — писателем. В лучшем случае — кулаком. А таких, как я, — миллионы. Конечно, была до революции жестокая эксплуатация трудящегося люда. Рабство бедных считалось нормой. Революция была нужна...

Но какая революция? Как великая цель, достигаемая мудростью, благоразумием, искусным политическим противостоянием без участия в нем сонмища шарлатанов. Октябрьская революция таковой, к сожалению, не была, она привела к братоубийственной гражданской войне, трагедии интеллигенции Российской империи. Именно оттуда, из мрачных глубин Октября и кровавой сумятицы гражданской войны, пришла к нам беда 30-х годов с голодом, репрессиями, расстрелами.

Страшно, что все это может повториться в более ужасных формах. Сейчас, бездумно развалив Советский Союз руками недоумков или политических авантюристов, ограбили народы всех бывших советских республик.

И все это во имя того, чтоб вернуться в капитализм? Но каким путем? Нельзя озлоблять людей несправедливостью и забвением их интересов.

Знаю: значительная часть наших читателей будет возмущена этой беседой и скорее всего выразит свое возмущение в достаточно резкой форме. Погодите! И не потому, что не разделяю многих взглядов Ивана Фотиевича (кстати, и ни капли не обижаюсь на него за интенсивную правку расшифрованного с диктофона текста беседы — ответов и вопросов...). Уверен, что правильнее позволить собеседнику — как и себе — роскошь иметь свое мнение (тем более что редко кто, давно уже перешагнувший полувековой возраст, радикально меняет свои взгляды и убеждения). Ведь естественно, что самые сильные и приятные воспоминания у человека связаны с далекой молодостью и с людьми, окружавшими тогда его. А может, лучше, если энергию своего возмущения мы направим не на ветеранов (в свое время не пожалевших для Родины ничего!), а на хамящих им молодых подонков, на подлецов, вселюдно срывающих с беззащитных стариков кровью добытые ордена и медали? И, может, когда сами выйдем на пенсию, новое поколение не станет уж очень сильно шпынять нас за то, что когда-то верили Горбачеву, Ельцину, Хасбулатову, Гайдару или Черномырдину?..

Беседовал Л.Ш.

P.S. Приносим извинения уважаемому Ивану Фотиевичу Стаднюку за некоторые сокращения беседы, осуществленные в целях устранения повторов, в том числе с книгой «Исповедь сталиниста».

Редакция

***

От редакции UZZER.ru

Через год, в апреле 1994 года И.Ф. Стаднюка не станет. Пройдет еще более 30 лет… и мы задумаемся – почему столько лет коммунисты не у власти, а вот архивы не открыты? Почему частые «оптовые» реабилитации объявляют всех «жертв сталинизма» невиновными, но никаких документов этому нам не представляют? Реабилитировали по 100 человек за 10 минут… Стаханов бы позавидовал!

А сколько вообще было репрессировано – не по мемуарам, и не по пропаганде, а по документам? Сколько из них расстреляно, выслано… сколько невиновных и сколько виновных?

Все эти «туманы» приводят к тому, что в России ставятся памятники предателям Родины – пособникам нацистов, врагам! На официальном уровне все это!

Стаднюк задавался вопросом: «зачем потребовалось репрессировать в моем селе каждого восьмого крестьянина?» - если бы он заглянул в Дела этих репрессированных, думаю, вопросов было бы намного меньше… и повторял он бы эти набившие оскомину фразы о «невинных жертвах» или об «ложных обвинениях» намного реже… ВИНОВНЫ – увы, время показывает, большинство репрессированных были – виновны!

Зловещая роль Берии колоссально преувеличена во времена правления Маленкова и еще больше во времена Хрущева – он был единственным реальным конкурентом в борьбе за власть. И поливать его помоями – это было вполне понятно. Но так же, с 1991 по нынешний 2026 год – кто не дает изучить какую действительно роль сыграл Берия? Ответов нет… Вернее, он есть – если начать историкам изучать все обстоятельства, окажется, что не такой уж и злодей этот Берия был… А напоминаю, что вся нынешняя власть существует исключительно на обвинениях советской системы… если выясниться, что они пришли в 1991 году в результате клеветы, их легитимность окажется весьма подмоченной!

Тоже самое и по «делу врачей» и якобы «антисемитизма в СССР» в послевоенные годы – репрессии были, но в какой степени они были обоснованными? Известно же, что международные сионистские организации очень активно во время войны налаживали связи с советскими евреями, внутри СССР создавались еврейские организации! И, разумеется, они искали себе покровителей в самых высоких инстанциях.

Ну а истинное лицо сионизма и его приемы мы все сейчас воочию наблюдаем…

Кто был виновен или все до единого невинные ангелочки? Я всегда честно говорю: я не знаю – я документов не видел! Их скрывают. Но я твердо убежден – Сталин никогда ничего просто так не делал. Значит, были весомые причины.

Массовые увольнения евреев… вполне вероятно это и имело место, но так же явно – это сильно преувеличено. Достаточно посмотреть, кто были тогда актеры, кто были писатели, кто были ученые… Книги, газеты, журналы, фильмы – все это сохранилось. Скачайте и посмотрите. Кто говорит об антисемитизме в то время – просто лжец!

Вопрос: почему Сталин проигнорировал сигналы наших разведчиков о начале войны? А кто сказал, что он игнорировал их? Или он должен был нанести превентивный удар по немцам? Сигналов было очень много и каждый раз сроки сдвигались! Масштабы и детали отличались порою кардинально! Чему надо было верить? Что война будет – он отлично знал, и предпринимал соответствующие шаги. Например, отодвигал границы, чтобы дать возможность подготовиться… Разумеется, возможности Советской страны были не безграничны, тем более наши будущие союзники постоянно вставляли нам палки в колеса. И даже та самая нацистская Германия поставила нам раз в 10 больше ценного оборудования, чем Англия, Франция и Америка за 10-15 предвоенных лет вместе взятые!

Не забываем, что немцы также весьма активно работали по части дезинформации… Так что Сталин знал и готовился, и стремительная эвакуация заводов и фабрик тоже не с неба упала – это плод подготовки…

Иной вопрос, что никто не мог представить уровень опасности, что немцы окажутся настолько сильными. Что на них будет работать вся экономика Европы и не только… Что их финансировал весь мировой капитал, в том числе и тот самый пресловутый «еврейский»…

Ну и совершенно неверно Стаднюк дает оценку, что из «глубин Октябрьской революции пришла Гражданская война, репрессии» и прочий негатив. Хотя бы потому, что Гражданскую войну развязали не большевики, а их противники… именно они инициировали Интервенцию, и на иностранные деньги пытались согнуть рабочих и крестьян в бараний рог.

Подводя итог, хочется сказать, И.Ф. Стаднюк, как и многие в то время стал жертвой массированной информационно-психологической атаки со всех сторон: газеты, журналы, кино, радио, телевидение, государственные органы – все активно занялись разоблачительством «неких злобных-презлобных большевиков», по сути, кидая камни в своих отцов и матерей, дедов и прадедов, не понимая этого… многие продолжают это делать и по сей день!

Но прошли годы и ГДЕ она та самая ПРАВДА, которую, дескать от нас скрывали коммунисты? Нет её… а есть прежнее огульное охаивание, которое не имеет под собой никаких фактических доказательств. Тот же Ельцин так хотел после 1993 года провести «второй Нюрнберг» в отношении КПСС, но… не смогли преданные ему историки наковырять даже на тоненькое «Дельце»… На Украине, например, просто приказом объявили запрет коммунистической идеологии, а в России таким же приказом заставили взять на себя вину за расстрел польских офицеров…

Революция и Гражданская война по-любому не может пройти бескровно – думать иначе значит быть наивным глупцом. В стране всякое было, иначе и быть не может. Менялся многовековой строй! Противостояние с внешними врагами достигло небывалого апогея – и думать, что все там были «невинные жертвы репрессий» - тоже глупость полнейшая, но уже зловредная!

Если сейчас, когда идет СВО – столько в стране оказалось беглецов, предателей, та самая «пятая колонна», откровенные шпионы, диверсанты, пособники… то что говорить о том времени?!

Не позволяйте никому манипулировать собой – думайте головой!

***