Неизвестное интервью В.Г. Распутина – начало 1990 года…

Мысли о человеческом

— Валентин Григорьевич, смутное наступило время, страшные события в Закавказье, непростые отношения с Прибалтикой, волнения в Молдавии, и все это на фоне пустых магазинных полок. Многие потеряли уверенность в завтрашнем дне. За какие грехи платим мы сегодня?
— За какие грехи? За унижение народа своего. За то, что оторвали его от извечного дела — созидательного труда на земле, а под всякое его занятие подвели политическую платформу, руководствовались прежде всего лозунгами, а не здравым смыслом. За то, что произносили слишком много слов об интернационализме и дружбе, не замечая, загоняя вглубь национальные проблемы и трения. За все то недоброе, что делалось от имени русского народа, — и за это сейчас страдаем. В общем, достаточно грехов, которые сплелись, связались в один живой клубок. Клубок рычащий и агрессивный.

Валентин Распутин
Байкал, лето 1989 г.

— Неужели ничего святого не осталось ни в нашей истории, ни в душе народа и никакого не будет искупления, словно самой жизнью на нас поставлен крест?! Ведь стоит посмотреть телевизор, послушать радио, заглянуть в газеты, и возникает ощущение, что спастись невозможно...
— Меня настораживает, что сейчас слишком преувеличивается то критическое положение, в котором мы оказались. Ну, хорошо, нужно и можно создавать общество, основанное на каких-то иных принципах. Но мне не нравится, что вместо дела мы в основном занимаемся тем, что поносим все и вся. Оплевательство дошло до такого предела, когда уже и правда работает во вред нашему состоянию, настроению. Раньше мы плевали в то прошлое, которое было до семнадцатого года, теперь мажем грязью то, что было позже. На одном неприятии, отрицании ничего доброго не построишь, в том числе и «социализма с человеческим лицом». Это меня не просто настораживает — возмущает. Плевать в свою историю стало не просто легко — принято стало. И человек, который сегодня этим не занимается, уже считается консерватором, чуть ли не обструкционистом. Не пора ли перестать обливать прошлое грязью и заняться созидательным трудом.

Еще один момент: это обязательное, непременное настраивание народа на какой-то материальный лад.

Мы и так уже слишком пострадали от грубого материализма — и в философии, и в экономике. Нельзя измерять благополучие народа только его материальным благосостоянием. Есть, видимо, и нечто иное. Ведь каждый народ имеет свои особенности, у каждого свое призвание. Призвание русского народа не благосостояние в тех западных мерках, которыми сегодня все измеряется, — совсем другая мне видится его роль в мире. Это тот инструмент, который не был еще тонко настроен, но который должен, видимо, получить нравственное звучание. Считая западный путь единственно возможным выходом из кризиса и вообще способом существования человека и всего народа, мы продолжаем множить ошибки, которых и без того наделали с избытком. И сколько бы мы ни хаяли свое прошлое — из проклятий ничего не добыть. Пора остановиться, если даже еще не все названо своими именами. Остановиться, спокойно подумать и собрать из пепла те остатки, в которые еще можно вдохнуть жизнь. Если этого не сделать, все истлеет настолько, что огня уже не раздуешь.

— Вы считаете, что состояние кризиса и развала, о котором сейчас говорится, несколько преувеличено?
— Ну, видимо, преувеличить тут нельзя. Меня пугает не то, что мы трезво оцениваем ситуацию, а истерия, которая этот процесс сопровождает. Нагнетается настроение мрака и безысходности. Стараются тут все — и пресса, и неформальные движения, даже партийная пропаганда не устояла, тоже клюнула на эту удочку. И всякий, кто сегодня взывает к разуму: хватит, остановитесь, — получает в свой адрес проклятья...

— У меня такое ощущение, что все сегодня перепуталось, поменялось местами, полюсами: зло принимается за добро, добро оплевывается и осмеивается. Дьявол перестал прятаться, уверенно и нагло вышел в мир и правит бал.
— Все правильно. Сатана, который еще совсем недавно предпочитал находиться в тени, открыто не появлялся и не разглагольствовал, сейчас превратился просто в героя. И все его правила и приемы, противостоящие не только христианской, но и любой другой человеческой морали, открыто сейчас проповедуются. Ну, когда такое могло быть, чтобы всерьез говорилось о плюрализме нравственности?! Не может быть в нравственности никакого плюрализма — она либо есть, либо ее нет. Мы сейчас опускаемся до крайних пределов нравственного падения: я имею в виду то, что пропагандируется со страниц газет и экранов телевизоров. Нигде в цивилизованном мире такого нет: любая капиталистическая страна, испытавшая даже сексуальную революцию, не доходила до такого. Ведь, за небольшими исключениями, телевидение у них оставалось в сущности приличным. Есть у них платные коммерческие каналы, но это ведь отдельно. У нас любая попытка остановить разложение общества встречает яростный вопль: «ах, вы нападаете на свободу личности, свободу нравственности». Доходит до крайних пределов бесовства, когда провозглашаются лозунги типа: «тяжелый рок против СПИДа» или «против наркомании». Это же вещи одного порядка, одно с другим связано. Такие передергивания существуют у нас сплошь и рядом, люди постепенно привыкают, и это становится нормой. Подобные процессы хорошо заметны сейчас хотя бы по той предвыборной кампании, которая, на мой взгляд, достигла апогея бессовестности, по крайней мере у нас, в Иркутске. Люди без стыда и совести пользуются демагогией, занимаются подтасовкой, передергиванием — и все им сходит с рук, вроде бы считается, что так сегодня и нужно. Ну, ладно, пройдет и эта кампания, люди выберут (я уверен, народ разберется) достойных, все встанет на свои места. Но ведь общественная принятость норм влияет на людей. Она, как температура воздуха, влажность, создает определенные климатические условия.

— Есть еще одна, на мой взгляд, беда — временщическое сознание. Говоря о временщике, я имею в виду не только того, кто с целью заработка приехал копать канал «Волга-Дон» или перебрасывать северные реки на юг; не только откровенного бича, который сегодня вкалывает в тайге или на путине, чтобы потом как можно дольше не работать. Это может быть, как в Вашей повести «Пожар», хороший мужик, честно относящийся к жизни и работе, но понимающий, что делает он не благое дело, вступивший в противоречия либо внутренние, либо внешние.
— Это состояние временности объяснять, видимо, надо не столько общественными, социальными условиями, хотя и они, разумеется, здорово влияют на человека, сколько нашим отношением к земле. Ведь когда оно доброе, когда за землей ухаживают и получают от нее плоды — появляется уверенность, что завтра будет так же, что земля поддержит, не выдаст, тогда и человек делается иным. Когда же на глазах землю оскорбляют, издеваются над ней, грабят, уничтожают — это передается его психическому состоянию, делает человека тревожным и часто провоцирует на конфликты, которых в другой обстановке, при другом отношении к земле, очевидно, могло не возникнуть. Наше отношение к земле — варварское. Одно Братское водохранилище затопило 550 тысяч гектаров земли. А сколько погублено в результате деятельности Министерства мелиорации и водного хозяйства, которое сегодня, сменив вывеску на Минводстрой, благополучно получило на 1990 год свои миллиарды рублей для дальнейшего вандализма, например, строительства упомянутого Вами канала «Волга-Дон-2». Конечно, такая практика, такое отношение к нашей земле делают человека неуверенным в себе, ему невольно передается состояние тревоги, в котором он способен наделать массу ошибок. А временщиков действительно стало очень много, перелетают с места на место, маются. Не все они люди пропащие, немало среди них честных и порядочных, но среда, увы, влияет и на таких. В конце концов и они меняются, не в лучшую, разумеется, сторону — превращаются в перекати-поле: ни семьи, ни дома, живут сегодняшним днем, тем, что подвернется, не загадывая, что будет завтра. И, являясь пострадавшими от того отношения, которое испытывает земля, они теперь уже сами становятся орудием ее уничтожения. Вот почему так важны сегодня законы о земле, о собственности. Нужно постепенно, но не откладывая ни на минуту, приучать человека к земле, усаживать его, чтобы прирастал корнями. Отговариваются тем, что крестьянин, мол, сегодня не возьмет эту землю. Многие, конечно, уже не возьмут. Пусть пока это будет небольшая часть хозяев, пусть сосуществуют они рядом с колхозами, совхозами, с кооперативами. А со временем, думаю, желающих будет гораздо больше. Да и сейчас, мне кажется, таких было бы больше, чем считают некоторые экономисты.

— А каким Вам видится Закон о земле?
— Нужно передавать землю крестьянину в вечное пользование без права продажи. Делать это либо бесплатно, либо за очень малую плату. Если говорить прямо, суть в том, чтобы серьезно изучить опыт столыпинской реформы, учитывая, конечно, современные условия и те изменения, которые произошли с человеком и обществом: дать крестьянину землю, разрешить работать не с 10 до 17, а с темна и до темна, когда это требуется; предоставить ему крупную ссуду, чтобы мог обзавестись домом, техникой, всем, что необходимо. Создать условия, чтобы он мог отремонтировать эту технику, когда нужно. Конечно, его жизнь не наладится сразу. Учитывая все наши проблемы, пройдет какое-то время, пока он встанет на ноги. Но процесс этот необходимо ускорить.

— Да, ведь крестьянский труд раньше был не просто работой, это был образ жизни.
— Это действительно так. Это культура, связанная с землей, почти погубленная сейчас. И если ее возродить, потом все само собой появится. И не нужно нам будет создавать никаких обществ по возрождению ремесел, фольклора. Это все вырастет из той же самой земли, на которую вернется хозяин.

— Для человека губителен разлад не только с обществом, внешними обстоятельствами, но и внутренний кризис. Где искать те опоры, которые дают человеку уверенность в себе, ощущение прочности?
— Эти опоры в восстановлении семьи, дома, нормальных отношений между людьми. Недавно я разговаривал с одним давним знакомым, немолодым уже человеком. Мы с ним довольно долго не виделись и вот встретились. «Слушай, — говорит, — со мной удивительные вещи происходят. Я был в очень плохом состоянии, развалился по всем швам, нервы никуда не годились: чуть что — вскипал, на людей бросаться начал. Чувствую, нельзя так дальше. Пошел в Церковь и окрестился — я, правда, и раньше внутренне был к этому готов, но все никак не мог собраться. И, не поверишь: как чудо произошло. Я не так уж строго следую всем обрядам и правилам, но уже одно то, что принял крещение и стал заглядывать в вечную книгу — Библию, мне принесло успокоение, сделало другим человеком». Он, конечно, рассказывал откровеннее, мне не хочется передавать всего, но суть в этом. И то, что сейчас наконец почти уже прекратились гонения на Церковь, религию, очень важно. Сделать в этом плане предстоит еще немало: недостаточно лишь принять Закон о свободе совести и сделать Церковь юридическим лицом. Свобода совести должна стать делом столь же элементарным, естественным, как свобода физическая.

Ну, потом уверенность должна быть в своем государстве. Сейчас этой уверенности нет. Мы не знаем, что с нашим обществом может быть завтра, какие оно примет формы, структуры. Будет у нас социализм или что-то еще? Когда общество пребывает в состоянии нестабильности, в какой-то переходной форме, эта шаткость передается и людям. И важно, чтобы переход не носил взрывного характера, хотя некоторые сегодня стремятся именно к этому! Нельзя лечь спать при плановом хозяйстве, а проснуться в условиях свободного рынка. Такой резкий скачок привел бы только к хаосу. И люди это прекрасно понимают. Нужен постепенный переход, например, для начала ввести свободный рынок в сфере обслуживания, затем последовательно расширить его. Это придаст уверенность людям, они сумеют привыкнуть к новым условиям и будут работать во имя укрепления своего государства.

То же касается и армии. Вдруг, ни с того ни с сего предлагается, чтобы она у нас стала наемная. Разве наемники удержали бы Гитлера? Не исключено, что мы потеряли бы свою страну. К тому же нужно учитывать специфику России: у нас армия — это не просто человек с ружьем или ракетой, который охраняет мир. Это и элемент воспитания. Армия всегда выполняла и эту функцию. Я знаю, как до сих пор относятся к армии в деревне, несмотря на то, что она основательно разложилась.

Когда государство почувствует себя уверенно, тогда и каждый человек ощутит под собой твердую почву, легче ему будет внести успокоение в душу свою, удовлетворить духовные и материальные запросы, под главенством, естественно, первых. Тогда можно будет говорить о благополучии. А сейчас мы обещаем златые горы, во-первых, плохо представляя, откуда их взять, а во-вторых, полностью игнорируя духовность человека. Ведь узаконивание свободы совести не есть пока еще духовное воспитание. Духовность должна быть государственным делом.

— Сейчас много говорится и пишется о надвигающейся экологической катастрофе, и, безусловно, основания для этого большие. Но не кажется ли Вам, что эта самая экологическая катастрофа изначально заложена в программу, которую избрало для себя человечество; что она просто-напросто сопутствующий фактор развития цивилизации? Может быть, человечество просто выбрало неверный путь, вступило в противоречие с природой, миром, космосом, Вселенной?
— Ну, видимо, не изначально. Хотя в течение последних двух веков, когда технологическая (в основном) цивилизация приняла тот образ, в котором она пребывает и сейчас, так оно и есть. Ясно, что в девятнадцатом столетии путь человечеством выбран совершенно негодный. И в этой ситуации изменить уже ничего нельзя: как бы ни был разумен человек, экологический крах можно только оттянуть, но избежать его не удастся. И до тех пор, пока мы не откажемся от этого ложного пути, каким бы ни казались нам преувеличением грядущие беды, они неминуемо обрушатся на человечество. Вот сейчас многие уповают на так называемые «чистые технологии», безотходные производства, но они — лишь замедление, небольшая оттяжка того же самого краха. Безотходные производства существуют не в безвоздушном пространстве — для них также нужна энергия, причем в больших количествах, нужна опять-таки вода, а ресурсы и того, и другого ограничены. Никакая экономия нас тоже не спасет. Человечество должно переходить, я в этом убежден, на совершенно другой образ жизни. Нужно отказываться от психологии потребительства, умерить свои аппетиты. Нам не нужно такое количество всего, что мы сейчас производим. Даже при нашем остром дефиците промышленность выпускает слишком много лишнего. Страна тратит огромное количество энергии на добывание, выплавку металла, который используется расточительно, неразумно. Чтобы обеспечить промышленность энергией, мы затапливаем земли, на которых раньше выращивалось зерно; продаем нефть, уголь, газ для того, чтобы получить валюту, а на нее закупить хлеб. Вот и получается заколдованный круг. И сейчас ведь мы не предупреждаем человека о том, что ему неизбежно придется перейти на экономию, сдерживание своих потребностей. Мы, напротив, сулим ему те блага, изобилие, которые существуют на Западе. Хотя не очень ясно, откуда это все вдруг возьмется. Мы все обещаем, обещаем, раззадориваем людей, разжигаем аппетиты, и, естественно, человек становится нетерпелив — подавай ему все, если не сегодня, то по крайней мере через полгода. Во-первых, это чревато социальными взрывами, а во-вторых, в этом ли смысл тех перемен, к которым мы стремимся?

Приводят в пример Запад. Но известно, что он держится в основном за счет развивающихся стран, где размещает наиболее вредные производства, нанимает по дешевке рабочую силу, покупает за бесценок ресурсы. Это самообман. Мы все на одном корабле, и утешать себя тем, что в трюме еще есть какое-то количество продуктов, по меньшей мере неразумно. Нельзя сказать, что на Западе этого не понимают и не говорят об этом. Когда мы находимся в среде единомышленников, и здесь и там, кажется, что мир это ясно осознает, но... Научно-технический прогресс набирает обороты, и никто не собирается сворачивать производство. Сегодня, наверное, не найдешь человека, который не соглашался бы: да, положение тяжелое, нужно спасать землю, нужно менять образ жизни, и так далее. Соглашается и продолжает делать то, что и раньше, — разбазаривать ресурсы. Сегодня почти тридцать процентов леса остается на лесосеках и самым варварским способом уничтожается. Примеров можно привести сколько угодно. В итоге государственные наши беды, возможно, утрясутся так или иначе, а экологические — нет. Это самое страшное, что сегодня грозит каждому из нас, что мы уже испытываем на собственной шкуре. Но обидно, что те же шахтеры, которые выдвигали справедливые требования (я не говорю сейчас о необходимости, возможности забастовок, как методе добывания социальных и других благ), как правило, экологических проблем не касались, а если и включали, то где-то в конце, как нечто второстепенное. Опять на первом месте оказалось материальное благополучие. Ведь хозяйственная самостоятельность — это в результате добавочные ресурсы, прибыль. А о возможности жизни для своих детей, внуков мы продолжаем забывать. Так что Вы правы, машинная цивилизация, пренебрежение духовностью погубят человечество. Человек ведь не зверь, одна забота которого — найти пропитание. Зверь-то, кстати, лишнего не возьмет, экологического равновесия не нарушит. Сама природа за этим следит: если какой-то вид начинает сокращаться, природа вмешивается, уменьшает, например, количество хищников, истребляющих этот вид. Человек же берет от природы гораздо больше, чем ему требуется, и не думает о том, что будет завтра. И, боюсь, одуматься он может слишком поздно, когда произошедшие изменения станут необратимыми.

— А каково сейчас положение с Байкалом, за который Вы столько лет боретесь?
— К сожалению, изменений не много. В апреле 1987 года было принято очередное, четвертое по счету партийно-правительственное постановление, которое в какой-то части выполняется, но выделенные деньги осваиваются не полностью, и из того, что к концу прошлого года должно быть предпринято, сделано едва ли наполовину. Никто ничего менять не хочет. Опять-таки делают ложные движения, считая, что это постановление постигнет судьба трех предыдущих. Ждут, что будет дальше, и не спешат что-либо менять. Было в декабре прошлого года совещание у нас в Иркутске по этим вопросам. Так вот, заместитель министра Леспрома В. А. Чуйко уже стал говорить, что вместо 1993 года, когда по постановлению Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат должен быть перепрофилирован, это, может быть, произойдет лишь в 1995-м. Чего и следовало ожидать. И сейчас они забрасывают пробный шар, чтобы посмотреть, как к этому отнесутся, во-первых, правительство, а во-вторых, общественность. Но тут они ошибаются. Если комбинат не будет перепрофилирован к 1993 году, мы его просто остановим. Это тот самый пункт, по которому сойдутся самые непримиримые противники. Может быть, придется прибегать к крайним мерам, но другого выхода нет (комбинат остановлен в 2013 году, демонтировать обещают не раньше 2027 года, а очистить все отходы и прочее – вообще неизвестно когда – примечание UZZER.ru)

— А Вам, как депутату, легче стало отстаивать свои позиции?
— А что легче? Я и раньше в кабинеты высокие мог ходить, и разговаривать мог, и обещания получать. Вот и сейчас: хожу в кабинеты, получаю обещания и все продолжается.

— Валентин Григорьевич, еще несколько лет назад Вас в числе еще нескольких писателей называли «деревенщиком». Для большинства людей Вы были символом честности, нравственности, совести народной. Вы противостояли идиотизму так называемого застоя. И вот сейчас Вас пытаются обвинить в консерватизме, чуть ли не реакционности. В чем тут дело?
— Ну, что касается консерватизма, я себя считал консерватором и в те застойные годы. Я уверен, что наличие консервативных сил — необходимое условие для нормального развития общества. Ведь у нас неверный смысл вкладывают в это понятие. Conserve — на латинском — охраняю, сохраняю. Я консерватор в том смысле, что стою за сохранение народных традиций, восстановление того, что утеряно, возрождение национального достоинства и многое другое. А почему в определенных кругах ко мне изменилось отношение, наверное, можно объяснить так. Когда-то мы вместе пытались взять приступом крепость — застой с его, как Вы выразились, идиотизмом. Мы, как могли, осаждали ее: карабкались по лестницам, по веревкам, ломились через ворота. И тогда были единомышленниками, понимая, что так жить, с той ложью, возводимой в ранг правды, уродующей человека нравственно и духовно, нельзя. Наконец, мы эту крепость взяли, неожиданно легко взяли, точнее, она сама вдруг выбросила белый флаг, хотя могла еще, казалось, держаться. И вот, когда мы ворвались в эту крепость, возникла необходимость создавать новые структуры в управлении, хозяйствовании, тут-то наши пути разошлись: одни стоят за тот путь, который всегда в России выбирали западники — свободный рынок, новая политическая система, свободные нравы, то есть перенесение западного образа жизни, экономики и политики в нашу страну. А другие, к кому отношусь и я, стоят на иных позициях. Мы считаем, что на нашей земле тоже существовали когда-то неплохие способы организации жизни — и политические, и хозяйственные. И вообще существовала народная традиция во всем ее многообразии, что нельзя механически переносить чужой образ жизни, а нужно способствовать тому, чтобы эта земля дала собственные всходы. Мы за самостоятельные пути развития России.

— Странные вещи у нас происходят: можно спокойно рассуждать об американском образе жизни, о японском феномене и т. д. Но как только речь заходит о русском пути развития, тут же начинаются яростные возражения и обвинения во всех грехах.
— Меня обвиняют в реакционности. Передергивание настолько явное, что иной раз поражаешься ловкости тех людей, которые так вольно обращаются с фактами, трактуют события. Скажем, написали мы письмо о тяжелом роке. Никто из авторов не предлагал запрещать рок, поскольку если это сделать, будет только хуже. Мы просто говорили о том, что не нужно его так оголтело пропагандировать. Нет, значит, Белов, Распутин, Бондарев за запрет рока.

Никто из нас — ни Белов, ни я — никогда не выступали против полового воспитания. Делать это нужно, но умно, а главное, без грязи и пошлости.

Никогда я не говорил, что русский народ должен иметь преимущества перед другими народами, не выделял его. Найдите в моих выступлениях хоть одно слово, за которое можно считать меня шовинистом. Я сторонник национального развития, национального уважения — это так, но это не значит, что я не уважаю другие народы. Мне приходилось, и не раз, писать о бурятском народе, скорбеть по поводу того, что они уже не знают родного языка. И о северных народностях тоже.

— Ну, а теперь несколько о другом. Каковы Ваши впечатления о съездах народных депутатов, от работы Верховного Совета?
— Впечатления непростые, в общем-то тяжелые. После съездов, как первого, так и второго, просто заболевал. Когда выходит депутат и врет всем в глаза, расстраиваюсь настолько, что потом не сплю, работать не могу, ничего не могу. И во многом, я считаю, за дестабилизацию в стране вину на себя должны взять наши съезды. Ну ладно, у нас нет опыта парламентской работы, парламентарии мы новоиспеченные. Но ведь опыт общения друг с другом, опыт уважения друг к другу у нас, наверное, должен быть. А то, что позволяют себе многие депутаты... Мне иногда приходит в голову такая мысль: у нас даже для того, чтобы поступить в институт, нужна медицинская справка, а для того, чтобы быть избранным в народные депутаты и тем более стать членом Верховного Совета, никакой справки не требуется. Я, конечно, преувеличиваю, но, право, иногда поражаешься... Мы не оправдали тех надежд, которые возлагало на нас общество.

— Ну, а то, что сейчас происходит в писательской среде?
— То, что происходит, и естественно, и неестественно. Никогда писательский народ не был дружен. Это специфика нашей работы: в тех взглядах, которые мы проповедовали, и раньше мы не были едины. Неестественна та оголтелость, нетерпимость друг к другу, непримиримость. Нельзя так. Можно ведь и расходясь сохранить нормальные отношения. Кстати, пусть будет раскол, пусть возникнут два писательских союза, ничего страшного нет. Не сошлись во взглядах, давайте разойдемся. Лучше быть хорошими соседями, чем злыми братьями в одном доме. Давайте расстанемся и будем доказывать работой, кто чего стоит, на что способен.

Беседу вел Илья Толстой, 1990 г.

От нашей редакции, 2026 год:

При всем моем уважении к таланту В.Г. Распутина... но и он был тогда 100% жертвой Перестройки. Всех тех мифов и заблуждений, которые насаждались и в них верили, как в истину - например, о частной собственности на землю... Мол, крестьянину надо отдавать землю - просто так, в вечное пользование! И он в честном труде, параллельно с колхозами и совхозами завоюет право свое, ибо - хозяин на земле!

А реальность показала, что - воровать всегда проще! Фермер - это кулак нашего времени! Он умеет крутиться и вертеться, брать кредиты, покупать на них технику, нанимать односельчан - новых батраков... и этого фермера мало заботит, что все рынки в городах для него закрыты перекупщиками, он за бесценок все им отдает. Конечно, ворчит и плачет на публику... чтобы кредиты можно было реструктуризировать, снижать, а то и вовсе списывать...

Хозяин вернулся на землю... но не как рачительный и заботливый труженик, а как господин - помещик! Итоги 35 летнего господства этих "господ" - резко сокращение и поголовья скота и молочки и вообще сельхозпродукции - нафига работать? Рынок доказал - достаточно поднять цены, чтобы "появилось изобилие" на полках магазинов! Зачем мне стадо в 1000 голов скотины - это же хлопоты какие?! Достаточно и 100 голов, а продам по цене - ого какой! Или еще лучше - на мясокомбинат и с каждого килограмма мяса, жил, требухи, шкур, костей, рог и копыт сделаю 100 килограмм колбасы! Или 500 килограмм сосисок... а ну его нафиг - вообще ни грамма мяса не положу - картофельные очистки и соевый белок - тупой пипл схавает!

Наивно и, честно говоря, очень глупо у Распутина звучит знак равенства между тяжелым роком и СПИДом или наркоманией... О том, что его кто-то пропагандировал… вот такой баландой народу голову и дурили! Отвлекали от реально важного.

Еще более глупо звучат его разглагольствования о церкви... ну, в России ныне каждый день открывается 2-3 церкви, но... одновременно закрывается и 2-3 школы... это же аксиома. и что - счастье приперло? Просветление в мозгах, одухотворение? Да нет - воруют и грабят! Свечки знай, успевай ставить!

"Гонения на церковь, на религию"... да полноте, а были ли они? В самом начале, во времена Гражданской войны, в 30-х уже намного меньше. А в 60-70-80 годы ничего такого и в помине не было. Но вот после 1991 года церковь сама стала тираном... то Ельцин позволил РПЦ беспошлинный ввоз и торговлю алкоголя и никотина... то они на всех телеканалах, в школах, в местах заключения, в армии... хотя Россия - светское государство!

Рассуждения о не рачительности хозяйствования, о том, что нужна экономия - "умерьте аппетиты!" - говорит лишь о том, что Валентин Григорьевич совершенно не понимал сути свободного рынка, рыночной экономики, сути предпринимательства, капитализма. Сегодня царят одноразовые вещи, с искусственно ограниченным сроком жизни... человека буквально принуждают отказываться от старых компьютеров или смартфонов, стиральных машин или автомобилей и покупать все время новые и новые... и если человек сопротивляется, он вынужден платить большие деньги за это. А иногда и деньги не помогут...

***