===

Никуда не ходил. Никого не любил...

На Урале, в пригороде Свердловска произошла трагедия — был убит человек. Убит не случайно, не по неосторожности. Это произошло в маленьком домике по улице Боцманской. Нет, сюда не врывались среди ночи грабители, не было отчаянных схваток с ними, и коварный преступник, заметающий следы, тоже здесь ни при чем. Все произошло среди людей, которые жили вместе не один день, хорошо знали друг друга, знали свои слабости и недостатки.

Вначале хочется, как в древних трагедиях, перечислить участников, другими словами, всех, кто жил в этом домике.

Борис Киселев — молодой парень, около двадцати лет, шофер.
Наталья — его жена, медсестра.
Света — их дочь, ей три года.
Анна Ивановна Киселева — мать Бориса, еще не старая женщина, энергичная, бодрая. Любит выпить.
Степан Емельянович Грошов — ее нынешний муж, отчим Бориса, старый и слабый человек. Очень любит выпить.
Таисия Киселева — невестка Анны Ивановны, жена ее старшего сына, умершего несколько лет назад. Только и любит, что выпить.
Василий Лугинин — знакомый Таисии, тридцати восьми лет, высок, светловолос, молчалив. Квартирант в этом доме. Не прочь выпить.

Вот и все. Семь человек, включая трехлетнюю Светланку.

Сказать, что все они жили дружно, как родные люди, пожалуй, нельзя. Были между ними ссоры, но не такие, чтобы давать соседям пищу для пересудов. Конфликты, так сказать, местного значения. Случалось, что Степан Емельянович, украв у жены трешку, самолично пропивал ее. Анне Ивановне это казалось очень обидным. Не потому, что трешка зря загублена, а потому что бутылка, на нее приобретенная, выпита Степаном Емельяновичем в одиночку. Бывало, что Лугинин поколачивал свою подружку Тасю. Во-первых, для порядка, чтоб хозяина знала, а во-вторых, ревновал он ее очень. В их перепалку иногда вступал и Борис, пытаясь урезонить разбушевавшегося квартиранта. Но ребром вопрос не ставил. Все-таки Тася — жена его старшего брата, на улицу выгнать жалко, а Лугинин... У Таси кроме Василия никого не было, попросить его выселиться — тоже вроде нехорошо.

Так и жили.

Единственным тихим местом в доме оставались комнаты, которые занимал Борис с женой и дочкой. Между ними ссор не было. Да и некогда им ссориться — оба работали.

Убийство произошло днем, под ясным солнцем, при многочисленных свидетелях. Поэтому здесь нет никаких неясностей и кривотолков. Все видели кто убил, как, что было до этого, что — после. Расхождения мнений вызывали только мотивы убийства. Но в мотивах разобрался суд. И еще раз подтвердил, что не было в отношениях между этими людьми чего-то необъяснимого, не было предварительных угроз и коварных планов мести, не было ничего, что могло вызвать столь печальные последствия. И в то самое утро все были настроены мирно, все были в здравом уме и твердом рассудке, если... Если не считать распитой бутылки.

Потом в приговоре суда будет записано: «По заключению амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы подсудимый психическим заболеванием не страдает. В период правонарушения у него не было и временного расстройства душевной деятельности, в том числе патологического опьянения, он не терял ориентации в окружающей обстановке. Действия его строго соответствовали конкретной ситуации. В отношении инкриминируемого деяния вменяем».

Итак, патологического опьянения не было, было простое опьянение, бытовое, привычное. Никто из участников трагедии потом не назвал эту причину главной. Подумаешь, одна бутылка на нескольких человек!

Так что же произошло в то утро?

Борис поднялся раньше других и вышел во двор, чтобы сложить бревна — накануне все решили, что в этот день дружно, вместе будут готовить дрова к зиме. Остальные поднялись уже в десятом часу. Анна Ивановна приготовила общий завтрак, было оживленно, почти весело. Правда, не присутствовала Наташа, она с утра ушла на работу. И тут сработал рефлекс, который не мог не сработать в этом доме... Как же это так, вот все мы за столом, все мы завтракаем, сейчас начнем дружно колоть дрова, а... бутылки на столе нет! Как же это так?!

И бутылка появилась. Анна Ивановна, добрая душа, не смогла утаить еще вчера купленную водку, чтобы дровишки «обмыть», чтобы по-праздничному пообедать после работы. Впрочем, вряд ли в этот момент душа ее переполнялась именно добротой — жажда сушила душу, выпить хотелось.

Бутылку распили.

И убийца, поднимая стакан, чокался со своей жертвой, произносил немногословный тост...

— Будем живы!
— Дай бог не последняя! — отвечали ему.
— Здоровье ваше — горло наше!
— Господь хмелел — и нам велел!
— Пей, когда наливают, беги, когда догоняют!

Нет, в этом доме не было недостатка в застольных прибаутках, а сам вид полной, зеленоватой бутылки вызывал у всех приподнятое настроение. При виде бутылки в этом доме, как по мановению волшебной палочки, на время прекращались ссоры, теряли всякий смысл взаимные обвинения, недовольство друг другом. Господи, — как бы восклицали все, — о чем разговор, когда бутылка на столе!

Борис пить не стал — у него была язва желудка. После завтрака ему стало плохо, и он ушел в свою комнату. Захмелев, размяк, ослабел Степан Емельянович. Постояв у кучи дров, плюнул на работу и Лугинин.

Шел двенадцатый час дня. Неколотые чурбаки сиротливо кучкой лежали посреди двора.

— Тась, — тихонько позвала Анна Ивановна невестку. — Сходила бы в магазинчик, а?
— Давай деньги, — Тася сразу поняла в чем дело.
— Вот... Здесь как раз на три флакушки.

Зажав в кулак рубль, Тася споро направилась в магазин за флакушками — так все называли небольшие флакончики с тройным одеколоном. Скрытая деятельность женщин не осталась незамеченной. Хмуро глянув на хозяйку, Лугинин набросил пальто и вышел вслед за Тасей. Сразу сообразил в чем дело и Степан Емельянович. Вскочив с кровати, он быстро сунул ноги в валенки и засеменил к тропинке, по которой должна была возвращаться Тася.

— Послушайте, а зачем вы валенки-то надели, ведь мороза еще не было? — спросила у него потом народный судья Мария Николаевна Стяжкина.
— А как же... Ноги старые... А вдруг ждать долго придется...
— Но ведь вы могли подождать Тасю и дома?
— Ха, дома... В мои годы да дураком оставаться! Домой она принесет уже пустые флакушки! Знаем!

Пока на одной тропинке Тасю поджидал Лугинин, а на второй — Степан Емельянович, она уже платила деньги в кассу парфюмерного отдела. А потом направилась домой. Но на тропинке ее остановил Лугинин. Драка. Пошлая, грязная драка мужчины и женщины. Мужчина пытается отнять эти самые флакушки, а женщина стремится их во что бы то ни стало спасти.

Было воскресенье. Над всем Уралом сияло яркое солнце. Тысячи людей уезжали в леса за грибами, за ягодами, горожане гуляли по улицам, отдыхали. Были заполнены библиотеки, кинотеатры, стояли очереди у касс на вечерние представления, концерты... А эти двое дрались на тропинке между домом и магазином, вырывая друг у друга скользкие бутылочки. Наконец, как-то изловчившись, Тася вырвалась и, зажав в руках две флакушки, помчалась к дому. Взбешенный Лугинин побежал следом.

Тасе нужно было спрятаться. Но где? Куда бежать? Лугинин уже во дворе, она уже слышит его тяжелые шаги, его дыхание, его брань...

Тася вскочила в комнату, где лежал Борис, и повернула в двери ключ. Вырвать из-за пазухи флакушку, отвинтить пластмассовую пробку, сорвать зубами картонную наклейку на горлышке — все это минутное дело, если есть опыт, если знаешь, как это делается.

Тася не успела выпить. Громкий стук в дверь заставил ее отшатнуться в глубину комнаты.

— Открой ему, Тася, — сказал Борис. — Не видишь — бесится...
— А ну его... Пусть. Ему это не помешает.
— Открой, говорю.
— Он у меня флакушку отнял...
— Тогда я открою.
— Да подожди ты!

В это время Лугинин уже выламывал топором оконную раму. А когда ворвался в комнату, на пути его встал Борис. Неестественно бледный, но решительный, он был на голову ниже Лугинина. Но Борис не испугался. Он выбил у того из рук топор, и тут же сам упал от удара в лицо.

— Я не видела, как все произошло... Пока они дрались, я вышла, — скажет потом Таисия Киселева на предварительном следствии.
— Я видел, как Лугинин дергал дверь, а что он кричал — не слышал, — скажет Степан Емельянович. — А потом, когда я через десять минут вышел на улицу, я опять увидел Лугинина... Руки у него были в крови и рубашка в крови, а на лицо я не обратил внимания. Я у него ничего не спросил, и Лугинин у меня ничего не спросил...

Только трехлетняя Света осмелилась подойти к убийце...

— Дядя Вася, что-то случилось? — спросила она.
— А, ничего! Папку вот твоего зарубил...

Характерная деталь. Лугинин избивал Бориса, ставшего на защиту женщины, но топор все это время лежал в углу. Когда же Борис, теряя сознание, крикнул Тасе, чтоб она позвала милицию, Лугинин словно получил новый заряд ненависти...

— Ах, так тебе милицию!

Нет, этого слова Лугинин не мог слышать спокойно. Вряд ли среди сотен тысяч слов русского языка найдется еще одно, которое бы приводило его в такое бешенство. С милицией Лугинин уже имел дело. За несколько лет до этого он был осужден за зверское избиение товарища по общежитию. Только чудом удалось тогда спасти парню жизнь. Ирония судьбы — борясь за жизнь избитого, врачи боролись и за судьбу Лугинина. Его действия были расценены как хулиганские, и через год он уже вернулся из мест лишения свободы.

Когда Лугинин появился на пороге, во дворе, за забором собралось немало людей, но приблизиться к преступнику никто не решился. Врачи были правы, когда писали в заключении экспертизы о полной вменяемости обвиняемого. Действия Лугинина действительно были точны и целесообразны.

Отбросив в сторону топор, он направился к бочке с водой, отмыл руки, лицо, вернулся в дом. Там он переоделся, сложил в чемоданчик свои вещи.

— Тася! — позвал он. — Тася!
— Ну?
— Собирайся. Быстро.
— Зачем? Мне-то зачем? — не поняла Киселева.
— Быстро, говорю!
— Я никуда...
— Что?! Сейчас выходим.

Люди молча расступились, когда Лугинин и Киселева выходили со двора. И опять никто не решился задержать их. Они быстро поднялись по косогору, оглянулись на дом и скрылись.

А в это время отделения милиции Урала принимали срочную ориентировку: разыскивается Лугинин Василий Егорович... Сообщались приметы, приметы женщины, которая, возможно, будет с ним.

Их задержали через два дня в городе Асбесте, у родителей Лугинина.

— Попрощаться приехал, — объяснил он.

Как оказалось впоследствии, у него была более практичная цель — он уже готовился к судебному процессу, к встрече со следователем. Лугинин тщательно обдумывал свои будущие показания, не один раз повторил Таисии Киселевой все, что ей надлежит говорить. Для этого он и взял ее с собой.

И вот закончено расследование, опрошены все свидетели, потерпевшие, собраны все нужные документы, акты судебно-медицинской экспертизы, заключение психиатров. И тут выяснилось, что преступнику грозит три года лишения свободы в колонии общего режима. За убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.

Версия, которую выдвинул Лугинин, была такова. Проходя мимо окон комнаты Бориса, он услышал крик Таси, звавшей его на помощь. Заглянув в окно, он якобы увидел, как Борис пытается повалить Таисию на кровать. Не помня себя, Лугинин бросился к двери, но она была заперта. Тогда он схватил топор, выбил раму окна, ворвался в комнату и... А что было дальше, он не помнит.

На следствии Таисия Киселева полностью подтвердила показания Лугинина.

Идет суд. День, второй. Выясняются детали, подробности, заслушиваются свидетели, зачитываются акты экспертизы... Да, все сходится — три года лишения свободы в колонии общего режима.

Правда, нет главного свидетеля. Таисия Киселева на суд не явилась, милиция разыскать ее не смогла. Найти ее действительно было трудно — за безобразный кутеж со своими подругами она отбывала пятнадцать суток. А потом якобы вообще скрылась из города.

Лугинин сидит на скамье подсудимых настороженный, но уверенный в прочности своей позиции. Народный судья Мария Николаевна Стяжкина, председательствовавшая на суде, немало сил положила на то, чтобы разобраться в личности Лугинина, его характере, жизненных установках, взаимоотношениях с людьми. Что поразило ее больше всего — это какая-то изоляция Лугинина от общества, он всегда оставался чужим для тех людей, с которыми его сталкивала жизнь. В громадном городе не нашлось человека, кто сказал бы о нем хоть одно теплое слово. Среди миллиона жителей не нашлось ни одного, кто был бы хоть за что-то благодарен ему — за поддержку ли в трудную минуту, за участие, за хорошее слово, сказанное вовремя.

Злой. Именно это слово чаще всего произносят люди, которые работали с ним, учились, жили в одной комнате общежития. Ненависть к человеку, который раздражал его, вспыхивала в Лугинине мгновенно, она словно скапливалась в нем и время от времени требовала выхода.

Еще одна черта — отсутствие каких бы то ни было общественных интересов. Человеку безразлично, чем живут соседи, что обсуждают в трамвае, почему стоит очередь за газетами, чему посвящено сегодняшнее производственное собрание. Более того, все это раздражает его. Еще не совершив преступления, он уже стал в оппозицию к обществу.

Время от времени, наверно, каждый из нас встречает человека, которому как бы ничего не интересно. Любое занятие ему кажется бесполезным, а значит, и скучным. Такой человек легко бросает работу, находит другую, в надежде, что она окажется лучше... Поиски могут продолжаться как угодно долго, но сразу можно сказать, что они ни к чему не приведут. Ведь дело не в самой работе, а в том, как человек к ней относится...

Такие люди, бывает, кажутся вполне безобидными. Они живут рядом, мы ездим с ними в одном трамвае, здороваемся по утрам... Но, наверно, есть все-таки закон, по которому безразличие к человеку и его делам обязательно соседствует с какой-то обидой непонятно на кого и за что. В самом деле, цели нет, добиваться нечего, жизнь неизбежно теряет смысл, и тогда разрастается в душе только одно желание — сорвать на ком-нибудь зло. И не дай бог попасться ему под горячую руку.

В свое время Лугинин закончил горный техникум, но по специальности работать не стал. Не было, мол, такой работы в Свердловске, а выезжать из города ему не хотелось. Только после первого заключения он сумел на два года задержаться на комбинате Ураласбест. Потом ушел. Не сработался. Не понравились ни работа, ни люди. Несколько месяцев безделья, и он возвращается на Ураласбест... На четыре месяца. Потом Лугинин поступил было в горный институт, но вскоре бросил его. Снова несколько месяцев бродяжничества, и четыре месяца работы в карьере. Опять не сошелся с людьми. Потом на неделю устроился в трамвайное депо. Потом снова карьер, снова увольнение, недолгая работа на дистанции погрузочно-разгрузочных работ, но и здесь он не задержался даже на полгода. В июле Лугинин поступил на завод строительных конструкций, в сентябре бросил работу, а в октябре совершил убийство.

Биография настораживала. Все понимали — преступление не было случайным. Необходимо было еще раз тщательно и подробно расспросить главную свидетельницу — Таисию Киселеву.

Кроме того, настораживали некоторые, на первый взгляд совершенно незначительные, подробности. В своих показаниях во время следствия Киселева сказала, что, когда Борис пригласил ее в свою комнату, он тут же набросил крючок на дверь. Но, как выяснилось, на этой двери никогда не было крючка. А если допустить мысль, что Борис сам закрыл дверь на ключ, то как в таком случае Таисиа могла выскочить из комнаты? Ведь ключ-то должен был быть у Бориса...

Еще одно, Лугинин на следствии не один раз упомянул подол своей приятельницы, окружая эту подробность насилия, якобы совершенного Борисом, душещипательными описаниями. Но все свидетели в один голос показали, что Киселева в этот день была в спортивных брюках. Никакого подола не было.

А в последний день суда произошла сенсация.

В последний день суда было зачитано письмо Таисии Киселевой, которое она прислала своей свекрови Анне Ивановне Киселевой. В этом письме Таисия полностью отказалась от всех своих предыдущих показаний и заявила, что дала их, опасаясь мести Лугинина. На двадцати с лишним страницах она во всех подробностях рассказала о том, что произошло в тот день. Рассказала, как спряталась в комнате у Бориса, чтобы выпить флакушку, как ворвался Лугинин, как Борис бросился на него и выбил из рук топор. Рассказала, как Лугинин после совершения преступления двое суток заставлял ее повторять мельчайшие детали своей версии, как бил ее по рукам, чтобы оставить синяки, которые должны были подтвердить истинность его версии о насилии.

Трудно сказать, что произошло в душе этой женщины, но преступление, совершенное на ее глазах, что-то сдвинуло в ее сознании, заставило по-новому взглянуть и на своего дружка, и на себя самое. Она пишет о Борисе, который вырос у нее на глазах, вспоминает недолгие счастливые дни его семьи, невольно сравнивает жизнь Наташи с собственной. Чувствуется, как с каждой страницей растет в ней какая-то уверенность, с каждой страницей она словно бы освобождается от страха перед Лугининым. Таисия Киселева пишет о том, какими мелкими и ничтожными кажутся ей теперь ее собственные боли, страхи, несчастья по сравнению с горем Наташи. В письме прозвучало даже нечто вроде самоотверженности. А, мол, пусть делает со мной все, что хочет, а я не могу больше скрывать...

Все происшедшее было тяжелым ударом и для Анны Ивановны. Получив от Таисии письмо, она поняла, что та никуда не уезжала, что она в городе. И отправилась на поиски. И нашла. И доставила в милицию, чтобы ее бывшая невестка повторила все, что написала в письме.

Таисия повторила. Больше того, у нее хватило духу настоять на своих показаниях и при очной ставке с Лугининым. Не поколебалась она и на повторном судебном процессе, который состоялся недавно.

Вот, собственно, и вся история. Как и прежде, живут на улице Боцманской люди, но теперь — притихшие от горя, постаревшие. Теперь их четверо — Наташа с дочкой и Анна Ивановна с мужем.

Степан Емельянович, как и прежде, бегает иногда за флакушками, делится с Анной Ивановной, но пьют они уже не для радости, пьют, чтобы хоть на время заглушить в себе этот незатихающий крик боли и отчаяния. Впрочем, они никогда не пили для радости, так же как и Лугинин, Таисия.

Лугинин... Он ушел от людей, чтобы быть независимым, а чувствовал себя чужим и ненужным. И вряд ли здесь во всем нужно винить водку — водка тоже следствие. А началось все с того, что ему было неинтересно среди людей. Неинтересны были дела, которыми приходилось заниматься, работа, которую он иногда выполнял.

Духовная пустота привела к тому, что обычные человеческие качества, человеческие достоинства потеряли для него всякую ценность. Вот фраза, которую сказала Анна Ивановна следователю, говоря о Лугинине: «Никуда не ходил, никого не любил... Только Тасю ревновал».

Нет, он не любил ее, только ревновал. На любовь у него не хватило ни духовных сил, ни достоинства. Только ревность, чувство собственника, которому страшно лишиться привычной вещи.

Есть такое выражение — «заразительный смех». Так вот, заразительным может быть не только смех, но и подозрительность, зависть, злобность души. Так ли уж редки случаи, когда сильный человек, уверенный в своей правоте, в самом себе, заражает своей уверенностью окружающих, заражает их своей силой, оптимизмом. Вот в семье появляется молодая невестка — неунывающая хохотушка, отчаянная выдумщица и озорница. И происходит вроде бы странная вещь — меняется внутренний психологический климат семьи, люди чаще смеются, шутят, разыгрывают друг друга. Вот старая, прожившая большую и трудную жизнь женщина приезжает в семью сына и своей добротой, верой в добро прекращает ссоры, недоразумения между супругами. Она заражает их своим достоинством, мужеством.

А здесь в семье появился Лугинин. Конечно, он был сильнее характером, чем другие. Проходит совсем немного времени, и люди, живущие под одной крышей, оказываются зараженными его недоброжелательностью, равнодушием. А пьянство без повода, пьянство от скуки завершило дело. Всего этого могло не быть, если бы Лугинин получил хоть какой-нибудь отпор. Пусть слабый, соизмеримый с духовными силами хозяев, пусть бы это было обыкновенное неприятие! Но ведь между Лугининым и Анной Ивановной, между Лугининым и Грошовым не возникло даже отчуждения.

И в результате — еще одно преступление, которого могло не быть.

Борис оставался трезвым, когда все пили, — и на душу Лугинина ложился мутный осадок ущемленности. Борис шел с Наташей в кино, когда Лугинин колотил пьяную Тасю, — и еще один слой. Из-за стены, где жил Борис, слышался детский смех, в то время когда Лугинин, белый от бешенства, метался по дому, разыскивая хихикающую подружку. Борис приходил с работы усталый, но радостный. Его ждали, К нему бросались навстречу. Лугинин приходил неизвестно откуда, злой и настороженный. Борису объявляли благодарность на работе, обычную благодарность, и он радовался, как ребенок, потому что видел — он нужен людям, его работа нравится. А Лугинина выгоняли за прогулы, и он приходил домой с зажатыми в кулаке немногими рублями, полученными при расчете.

И новые, новые слои злобной мути оседали в его душе.

Рано или поздно его ненависть все равно выплеснулась бы... Не сегодня — так завтра, послезавтра... На случайного прохожего, на старого знакомого, на человека, с которым он живет под одной крышей, как она выплеснулась на Бориса, на первого, кто посмел дать ему отпор. Конечно, худшего могло и не быть, все могло кончиться бранью, угрозами, дракой, в конце концов...

Но случилось худшее — погиб хороший человек.

Виктор Пронин
1973 г.