Убирал камушки из-под её ног…

Заглянул к Володину, а он только что из Америки, где оба сына. Вздыхает:

- Прекрасная страна, но жить там мне было бы трудно... Потому что здесь - друзья - и в Питере и в Москве: Юрский, Гундарева... Помню, когда Наташу Гундареву впервые увидел на сцене (это было у нас, в “Первой пятилетке”, в спектакле “Свои люди, сочтемся”, она играла Липочку), побежал в антракте в буфет, купил водку и, только представление закончилось, - раз! за кулисы. Опустился перед Наташей на колени и поцеловал ей ботинку (у ее героини были огромные чоботы, каждый из которых я называл “ботинка”). И тут же мы с ней и с ее партнером Женей Лазаревым водку “на троих” распили... А вот в Америке подобное почти нереально - вскочить, ворваться к кому-то и с ходу предложить: “Давай выпьем!” Не-ет, там такое заранее как-то обуславливается, обставляется. По-моему, это большой недостаток...

***

ОДНАЖДЫ Володина спросили: “А что это у вас все пьесы какие-то “сиротские”? Что ни героиня - то без родителей”. Задумался: правда - все сиротские. И в “Фабричной девчонке”, и в “Старшей сестре”, и в фильме “Дочки-матери” - бывшие детдомовки... Впрочем, чему удивляться - ведь и сам вырос не дома. Вспоминает:

- Жил в Москве, у родственников. Старший двоюродный брат, “Шура-большой”, играл в театральной студии Алексея Дикого. Для меня он был главным авторитетом. В доме собирались актеры, и я, слушая их споры-разговоры, скоро ощутил для себя, что выше театра нет ничего! В зрительном зале меня потрясали Шиллер, Островский, Чехов... Как-то (я учился в пятом классе) брат поинтересовался: “Пастернака читал?” - “Нет”. - “Почитай”... Стал читать. Первое ощущение было странным: вроде по отдельности каждое слово понятно, но вот, когда они вместе, смысл неясен. Слоняясь по Самотечным переулкам, я все твердил непонятные слова Пастернака. Если шел дождь:

Ужасный! - Капнет
и вслушается,
Все ли он один на свете...

Однажды вдруг эти строки понял. А пришла зима, понял и про снег:

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой,
Только крыши, снег и кроме
Крыш и снега - ничего...

Ну а летом каждый вечер ездил в ЦПКиО: там играл военный духовой оркестр. С тех пор больше всех музыкальных инструментов люблю трубу: она так близка человеческому голосу! Вот почему фильм по моему сценарию “Звонят, откройте дверь!” - про трубача...

Интересуюсь, не был ли он горнистом в пионерском лагере. В ответ - раздраженное:

- Не был. Кстати, в лагере меня исключили из пионеров. Потому что над своей койкой приколол открытку с фотографией любимого артиста Качалова, а не с изображением Ворошилова или Буденного... А потом и из комсомола выперли - за то, что своим ученикам в сельской школе читал запрещенного Есенина...

От редакции UZZER.ru – это клевета! В Советском союзе Есенин ни разу не был запрещен! Его произведения выходили отдельными книгами практический каждый год, и во время ВОВ тоже.

Слава Богу, что не арестовали, - ведь на дворе был 1937-й... Поступил в ГИТИС, на театроведческий. А через месяц - повестка в армию. В тот год забирали с первых курсов...

От редакции UZZER.ru – кому ты на хрен был… чтоб тебя арестовывать…

- Если что и ненавижу, так это армию в мирное время... В первое же воскресенье получил от знакомой письмо: “Приеду, встречай”. Увольнительных нам еще не давали, однако пошел. Навстречу капитан Линьков: “Товарищ боец, ваша увольнительная?”-“Увольнительной нет, но я договорился с девушкой, что встречу ее”. - “А ну в часть!” - “Не могу, товарищ капитан. Я же обещал ей, что приду встретить. Наложите на меня любое взыскание, но - потом”. - “Товарищ боец! Встаньте по команде “смирно”! ’ На нас уже смотрели прохожие. Я попросил: “Товарищ капитан, не надо кричать, неудобно. Я все-таки пойду. Простите меня, пожалуйста”... Он схватился за кобуру. (Тогда как раз вышел приказ Тимошенко, что за неисполнение приказа командир имеет право стрелять.) Но не выстрелил. Вернувшись после свидания в часть, я отделался сравнительно легко. “Дедовщины” тогда еще не было. Зато - по негласному правилу - командир, если считал нужным, мог врезать рядовому по физиономии. Служили долго, “до предстоящей войны”. От тоски спасали стихи Пастернака... Однажды, в воскресенье, нас повели в Дом Красной Армии - смотреть кино. Я от строя отбился - чтоб полтора часа посидеть в соседнем скверике, поглазеть на женщин. К концу сеанса вернулся в ДКА: сейчас наши выйдут, и я пристроюсь. Двери кинотеатра распахнулись, и солдаты- мальчики выскочили с радостными воплями: “Ура! Война! Сейчас объявили! Война с Германией!” Почему же так радовались войне? Да потому, что война - это конец казарме, заграничные страны и скорая победа! Мы шли строем, но пели, хохотали и не понимали, почему женщины у ворот, глядя на нас, плачут...

От редакции UZZER.ru – очередная порция клеветы и откровенной тупости. Вот именно такие «интеллигенты» и были предателями и шли к немцам в услужение… если б не еврейство, то обязательно пошел бы к ним в холуи!

***

Тяготы войны он старался переносить терпеливо, как интеллигентный человек. Медаль “За отвагу” заслужил еще в ту пору, когда награды давали редко. А последнее ранение, осколок от мины, получил в сорок четвертом: металл прошел между ребер и завяз в левом легком...

От редакции UZZER.ru – вроде воевал… и вроде был ранен дважды… но информации об этом практически никакой нет. Единственная награда – «За отвагу» им позже утеряна… а была ли она вообще?

***

Первую славу - как драматургу - принесла ему пьеса про Женьку Шульженко, “фабричную девчонку”, чье “критическое направление ума” (а она всего-то лишь называла вещи своими именами) так раздражало окружающих - и на сцене, и в жизни, особенно - начальство. Именно за очернительство начальства “фабричную девчонку” в первую очередь и поносили. Тогда Володин решил всех обхитрить:

- Я решил написать пьесу, где вообще не будет никакого начальства. Раньше в финале любой пьесы обязательно появлялся начальник (секретарь парткома, райкома, обкома) и все расставлял по своим местам: кого надо - наказывал, кому надо - указывал, кто заслужил - тех одаривал счастьем. Я же решил, что мои герои будут получать и радости и горести не от “партии и правительства”, а от таких же, как они, простых смертных... Каким-то образом, еще до того, как пьеса была поставлена, она попала в обком, и возникла формула, что мое творение - “злобный лай из подворотни”, “неустроенные судьбы”, “мелкотемье”... А однажды в мое полуподвальное семиметровое жилище, где я обитал с женой и сыном, спустилась завлит БДТ Дина Морисовна Шварц: “Георгий Александрович просит дать ему вашу новую пьесу”. Товстоногов решил ставить “Пять вечеров”...

О, этого не забыть! Это был грандиозный спектакль! Он завораживал с первых мгновений, когда в затемненном зале, по трансляции, возникал густой, чуть хрипловатый голос Товстоногова:

“Эта история произошла в Ленинграде, на одной из улиц, в одном из домов...” А какой актерский ансамбль: Шарко, Копелян, Лавров, Макарова... Где же Володин подсмотрел своих героев - Ильина и Тамару? Откуда донесся к нему этот щемящий душу мотив их разлуки и встречи?

- Тут я шел немножко и от своей жизни. Например, после ранения мечтал: “Ах, если бы мне дали прожить год, сколько успел бы всего сделать...” Так вот, передал Ильину, герою “Пяти вечеров”, эти свои тогдашние ощущения: “Ранило меня - трясусь в медсанбатской машине, прижался к борту. Осколок попал в легкое, чувствую: чуть наклонишься - и кровь хлынет горлом. Так, думаю, долго не проживешь, гроб. И только одна мысль была в голове: если бы мне разрешили прожить еще один год. Огромный год. Миллион вот таких бесконечных минут. Что бы я успел сделать за год! Я бы работал по шестнадцать, по двадцать часов в сутки. Черт его знает, может быть, я сумел бы сделать что-нибудь стоящее!”... Еще эпизод. Перед самым уходом в армию я познакомился с девушкой. Пришла она меня провожать. Сидим мы, новобранцы, в грузовых машинах, провожающие плачут, а она смотрит снизу и говорит: “Видишь, какая у тебя будет бесчувственная...” - и запнулась. Моторы уже тарахтят, плохо слышно. Кричу: “Что ты сказала? Не понял!” А она: “Я сказала: видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена?“ Уже жена? Вот это да! Машины тронулись, она побежала вслед. Потом мотор, что ли, заглох, остановились. И она поодаль остановилась, прислонилась к водосточной трубе. Опять поехали - она опять побежала. Потом отстала... В войну мы переписывались, а после все-таки поженились... В пьесе точно так же Ильин вспоминает о том, как его на фронт провожала Тамара...

А эта дивная песенка: “Миленький ты мой, возьми меня с собой...”, которая проходила через весь спектакль, определяя его особую тональность... Где же Володин ее раскопал? Ведь именно после “Пяти вечеров” песня стала так популярна...

- Эту песенку, когда мы собирались домашней компанией, замечательно пела Света Пономаренко, редактор с “Ленфильма”... Принимаясь за работу, Товстоногов сказал: “Буду ставить этот спектакль с волшебством”. Как я понял позже, волшебство состояло в том, что он с непривычной подробностью рассказывал о людях, которые - по тем временам - вообще не стоили внимания: жалкие люди, неустроенные судьбы. Тем более что героиня спектакля была - опять же по тем временам - неуместная на сцене одинокая женщина.

***

Именно работая над “Пятью вечерами”, он решил: “Чем откровенней я в своих пьесах буду рассказывать о себе, тем, может быть, больше найдется людей, которые подумают, что это - и про них”. И потом всегда старался следовать этому принципу. Услышав от Володина сие утверждение, я не удержался от восклицания:

- Что, Александр Моисеевич, и Бузыкин из “Осеннего марафона” - это тоже вы?

- Естественно. Там и мое идиотское безволие, и боязнь обидеть... Например, у меня тоже был сосед, который взял за правило рано утром, перед работой, приходить для “политических” разговоров. Отказать ему в этом я не мог и, когда сосед удалялся, ложился досыпать... Но писать о себе всерьез, с нахмуренными бровями, нельзя. О себе можно только с юмором, что и пытаюсь делать ... Картину великолепно снял Георгий Данелия - режиссер с удивительным чувством и юмора, и поэзии...

- Вспоминаю вашу “Дульсинею Тобосскую”, где Алиса Фрейндлих блистательно играла чудо любви...
- Простите, мне эти слова - “чудо любви” - не нравятся. А вообще чувство преклонения перед женщиной с долгих армейских лет не оставляло меня. На фронте вспоминались слова Пастернака:

Ты появишься у двери
В чем-то белом, без причуд.
В чем-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют...

А вот еще другие, тоже поразившие меня слова Пастернака: “Я с детства питал робкое благоговение перед женщиной, я на всю жизнь остался надломленным и ошеломленным ее красотой, ее местом в жизни, жалостью к ней и страхом перед ней. Я реалист, до тонкости знающий землю, не потому, что я по-донжуански часто и много развлекался с женщиной на земле, но потому, что с детства убирал с земли камушки из-под ее ног на ее дороге...”

***

Как все-таки очень справедливо, что нынешней весной Александр Моисеевич Володин награжден театральной премией “Золотая маска” именно в номинации “За честь и достоинство”...

Лев Сидоровский
1997

От редакции UZZER.ru – в чем честь и достоинство? В том, что поливает помоями советскую власть, но сам-то сразу после войны рванул в партию! И так в ней «доблестно» и пребывал, до самого 1991 года… Гадил на советскую действительность, но при этом сам был одним из тех, кто эту действительность и творил! Все время плакал, что «нам власть врала», но сам же и врал до конца дней своих…

***