Последнее интервью Расула Гамзатова, опубликовано 9 сентября 2003 года, а 3 ноября 2003 года его не стало…

Народный поэт Дагестана

Он устал от прошлого. Он устал от настоящего. От крови людской вокруг. От вражды и распрей между народами. От смертей друзей и близких. От разъединенности с детьми и внуками. От того, что Москва стала дальше, а родной Дагестан стал болью и страданием. “Моего Дагестана уже нет”, - обреченно бросает Расул.

Седому мудрому красивому старику исполнилось 80 лет. По горским календарям - не много, а по тому, как прожил свою жизнь Расул Гамзатов, ему может быть и 150. Вот уж воистину его года - его богатство. Еще вчера, еще совсем недавно он был одним из самых знаменитых и именитых граждан Советского Союза. Его славой, его гордостью. Его брэндом. Народным поэтом Дагестана. Лауреатом Сталинских, Государственных и Ленинской премий. Секретарем правления Союза писателей СССР и РСФСР. Членом Президиума Верховного Совета СССР, Героем Социалистического Труда.

Поэт, философ. Сын Гамзата Цадасы. Отец Патимат, Заремы и Салихат. Дед четырех внучек. Одна из них - любимая Шахри - близка ему по духу и делу: она издатель и главный редактор популярного журнала “Harpersa Basars”.

Балагур-рассказчик. Дипломат. Эпикуреец. Хитрован. Наивная, открытая душа. Распахнутый, щедрый. Человек-эпоха. Удачливый, везучий (многое в прошлом). Обласканный Сталиным. Гаргантюа и Пантагрюэль одновременно. Санчо Пансо и Дон Кихот. Собеседник английской королевы, Фиделя Кастро и Индиры Ганди. Друг Твардовского, Фадеева и Симонова. Классик. Легенда. Непоседа, объездивший весь белый свет. Вечный слуга двух самых преданных ему муз - поэзии и жены Патимат (в память о которой недавно написал поэму). Коммунист. Автор ста книг. Живой памятник.

Загородный дом Расула на берегу Каспийского моря. Мы сидим почти у самой воды. Расул смотрит куда-то вдаль и молчит. В бокалах молодое пурпурное вино. Ленивый прибой перекрывает наши голоса.

- Шум волн мешает писать или, наоборот, вдохновляет?
- Когда плохое настроение и не пишется, очень мешает. Когда пишется, не мешает ничто.

- А пишется так же легко, как когда-то, или труднее? Невозможнее?
- Видишь ли, когда-то я написал в книге “Мой Дагестан”, что человеку надо два года, чтобы научиться говорить, и шестьдесят (а теперь думаю, все восемьдесят) лет, чтобы научиться держать язык за зубами. Несказанное слово дороже всех, уже высказанных. И все же я наговорил целых восемь томов. Они только вышли в Москве.

- “Вышли в Москве” - хорошо звучит. Простите за каламбур, но многое нынче из Москвы вышло. Ушло, сгинуло, пропало. Москва стала для вас дальше?
- Помнишь, ты был в доме моего отца Гамзата Цадасы в селении Цада? Помнишь, я показывал тебе уходящую вдаль дорогу. Так вот, та дорога называлась русской. Нам, непоседам-мальчишкам, тогда говорили: “Бегите до русской дороги и обратно”. Горский народ всегда шагал до русской дороги и возвращался обратно в свои аулы. По русской дороге все дагестанцы пошли - и весь мир увидели они. Вот и я всегда шел по русской московской дороге. И я не думал, что ее не станет, что она скукожится, станет узкой. Будто теперь два сердца бьется в моей груди. Будто разделен я надвое, на вечер и на утро. Семья наша большая распадается и распадается. Еще немного - и все станут одинокими. Братья начали враждовать. А ничего трагичнее этого нет. Появляется радость, что кто-то из братьев живет еще хуже, чем мы, и зависть, что кто-то - лучше. Мы стали злее, разучиваемся воспринимать чужую боль. И смерти приелись, и Чечня приелась, и взрывы в Махачкале, и убийства, и кровь. Сколько же надломлено душ! И многое, я думаю, оттого, что Москва стала от нас дальше. Или мы от нее.

- Как и когда начинался Расул Гамзатов-поэт? Для вас, наверное, вспоминать об этом, как Библию читать, а?
- (Улыбается.) Почти. Я вырос в Дагестане, в семье, в которой Ленина изучали по Сталину. И первое свое стихотворение я написал о нем - о бессмертном вожде и учителе.

Мальчишкой был, а редактор взял да и напечатал ту оду. Да еще и передовую статью о ней написал: дескать, отныне в горах не будет человека, который это стихотворение не выучит наизусть. А Сталин собрался к нам в Дагестан прибыть, объявить об автономии республики. Ода пришлась очень кстати тем, кому это надо было.

Я разошелся, целую поэму написал о тех событиях. Ведь день рождения республики стал днем рождения всех дагестанцев, и я искренне это считал. За поэму я получил тогда Сталинскую премию.

В 45-м году поехал в Москву - учиться в Литературном институте. Познакомился со своими будущими переводчиками - Гребневым, Козловским, Липкиным. В институте был первым дагестанцем. Самуил Маршак, прочитав мою первую книгу “Год моего рождения” - ту самую, о Сталине, об автономии - позвал меня к себе в гости, похвалил, обласкал.

Моя творческая биография, да и во многом личная судьба, складывалась при участии моих московских старших братьев, поэтов, руководителей Союза писателей. Александр Фадеев рассказал обо мне Сталину, предложил дать мне премию. Вождь рассудил по-своему: сначала, дескать, надо дать премию старшему по возрасту, то есть моему отцу-поэту. Так и вышло. 1951-1952 годы были для нас с отцом лауреатскими.

Москва не только была ко мне щедрой, но и справедливой. При сдаче экзаменов в институт в первом же сочинении я наделал 66 ошибок. Ровно столько же, сколько сделал и мой сосед по парте. Много возились со мной, много. Я не знал тогда самого элементарного: кто такие чукчи, евреи, кто такие русские. Я в прямом смысле с гор спустился.

Но и, говоря откровенно, вляпывался, совершал непростительное. О чем конечно же до сих пор сожалею. Что обмануть себя дал. В свои 23 года я выступил на митинге с осуждением поэзии Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Отец спросил потом меня: “Ты их читал?” Я ответил: “Не читал”. “А что тебе тогда надо было их осуждать”, - горевал он.

- Зато позже, когда вы, по видимому, уже многое поняли, в период травли великого поэта и редактора Александра Твардовского вы защищали его.
- Мне посчастливилось с ним подружиться. Хотя человек он был сложный. В последние годы жизни его и вправду били лежачего. И самые “смелые” от него отошли. Я был членом редколлегии “Нового мира”, когда “Литературная Россия”, членом редколлегии, которой я тоже был, написала о нем гнусную статью. Александр Трифонович мне сказал: “Выбирай, если хочешь, ты со мной или с ними”. Он меня своим другом считал, но я не могу назвать его другом, он был для меня слишком могучим человеком. Какая для меня была честь, что вместе с женой Марией Илларионовной он приезжал ко мне в аул. Когда я однажды написал вещь о загробной жизни, Твардовский стал меня корить, что эту тему я взял из “Теркина на том свете”. Но если так рассуждать, то он и сам в этой теме не нов. Сколько же было до нас написано об аде и рае. Потом я понял все же, почему он так на меня обиделся, - потому что свою поэму я читал Алексею Аджубею, тогдашнему редактору “Известий”, зятю Хрущева. И поэму мою Твардовский не напечатал. Она пролежала у меня в столе 25 лет. Вот каким сложным он был человеком.

- Давайте продолжим все же горевать о жизни, от этого не уйти. Как вы переживаете чеченские события?
- Скажу, что мое сердце не приемлет войну как таковую. И на этой войне я был бы дезертиром. Не прав в данном случае тот, кто хочет продолжения войны. Чеченцы маленький народ, и ему пришлось испытать немало трагических дней. Еще, как вы знаете, при Сталине и Берии. Но чеченцы борются за то, чего у них не было и не будет - за независимость. В то время как Европа находит пути-дороги друг к другу, мы ищем отдельные друг от друга дороги. Зачем так? Мне тяжело без чеченцев и тяжело без русских. Я предпочитаю старые лозунги - братство, единство, чувство общей семьи. Прошлому не надо мстить кровью. Если мы не сможем прощать свое прошлое, мы не научимся жить будущим.

Да, это страшно произносить, но иногда и война объединяет. Шамиль, сам понимаешь, тот Шамиль, способствовал объединению страны - за эти слова в свое время мне сильно попало. Для меня дагестанец тот, кто любит Дагестан. На каком бы языке он ни говорил. В Чечне и в Дагестане есть закон мести. Чеченский народ очень сильно обидели в истории, и они ныне неправильно делают, что мстят. Русский народ не был виноват в трагедии чеченцев ни тогда, ни сейчас. Виноваты всегда правители, режимы.

- Да, раньше горцы честь ценили дороже жизни. А нынче?
- Хлеб становится дороже, а человек дешевле.

- К вам, наверное, как и раньше, когда вы были облечены официальными должностями, приходят за помощью и советом?
- Скорее приходят за помощью, ведь в представлении иных моих земляков я богач. И многие думают, что по-прежнему депутат. Но помогать людям - это не профессия, а призвание. Когда я написал поэму “Шамиль”, которую долго-долго не мог опубликовать, я хотел помочь людям. Чтобы они знали правду о нашем национальном герое, я хотел напомнить дагестанцам о человеке, который был смел, честен и благороден. До недавних пор имени Шамиля боялись больше волка в степи. Больше, чем самого царя, который воевал с ним.

- Ваша песня “Журавли” до сих пор шемяще печальна и, звуча по радио, особенно в исполнении Марка Бернеса, заставляет всех - и тех, кто был на войне, и совсем молодых - остановиться, вслушаться, помолчать. Как вам удалось написать столь потрясающие стихи?
- Мне повезло с этой песней. Она, я считаю, скорее явление жизненное, нежели литературное. Это прежде всего символ нашей памяти о погибших. Нынче в мире этой песне поставлено тридцать памятников. Этим стихотворением я попал в болевую точку нескольких поколений, миллионов людей. И оно стало песней. Мне повезло и с переводчиком Наумом Гребневым. В моем варианте было слово “джигиты”, а он сделал “солдаты”. И этот образ стал близок всем.

- Кто вас нынче переводит и переводят ли?
- Никто не переводит. Старая прекрасная советская переводческая школа умерла. А по-русски я писать не умею.

- И все-таки, Расул Гамзатович, вопрос больной, но правомерный: вы конечно же все чаще оглядываетесь назад, в те времена, когда и переводчики вас переводили, и книги издавались и раскупались немыслимыми тиражами, и Москва была роднее, и вся страна огромная была у ваших ног. Неожиданный вопрос - что вы думаете о коммунизме?
- Я не думаю о нем. Я просто большой пессимист. А оптимисты мне надоели уже давно. Телефонные поцелуи и митинговая любовь, от которой... детей не бывает. Сейчас молодые с большим оптимизмом воюют, сами не зная за что и с кем. А такие, как я, жалеют об этом. Обдумывая наше время, я написал поэму о трех женах. Первая жена оказалась строгой. Она умерла. Вторую взял за красоту - оказалась легкомысленной проституткой. Надо искать третью - чтобы была умной, красивой и доброй. Но когда увидел третью, вспомнил первую, она-то была лучше всех. Мы выбираем депутатов, которые думают только о своих зарплатах и благах. Поэтому люди вспоминают о коммунизме. Или прошлом, или будущем.

- Я слышал, что вы посещаете Мекку?
- Да, я был там три раза. В Саудовской Аравии по приглашению короля. В Эмиратах, потому что сестра эмира оказалась моей поклонницей.

- Требования ислама вы выполняете?
- Нет. Но моя дочь регулярно звонит мне и напоминает, что надо молиться.

Феликс Медведев,
Москва - Махачкала